9 глава
Ночь после двух свиданий выдалась для Насти бессонной. Она ворочалась с боку на бок, взбивала подушку, то натягивала одеяло до подбородка, то сбрасывала его — ничего не помогало. Мысли крутились, как та самая белка в колесе, и никак не хотели останавливаться.
— Господи, — прошептала она в потолок, — ну почему всё так сложно?
За стенкой тихо посапывала бабушка Марфа. Сверчок за печкой выводил свою бесконечную, убаюкивающую песню. А Настя всё лежала с открытыми глазами и перебирала в памяти два таких разных вечера.
Два таких разных человека.
Два таких разных сердца.
—
Прошла неделя. Может, две. Настя по-прежнему ходила на работу, лечила больных, помогала бабушке, полола огород. А по вечерам, когда работа кончалась и можно было наконец вздохнуть свободно, она всё думала и думала.
И парни не забывали о ней. Нет, не давали покоя — каждый по-своему.
Дима приходил тихо, без шума. Мог просто заглянуть на минутку — спросить про здоровье бабушки Марфы, принести книгу, которую обещал, или просто постоять у калитки, сказать пару ласковых слов и уйти. Он не торопил события, не давил, не требовал ответа. Он был рядом — спокойный, ровный, как глубокое озеро в безветренный день.
— Настя, — сказал он как-то, встретив её у колодца, — вы сегодня такая усталая. Давайте я вам помогу. Ведра тяжелые, а дорога неровная.
— Справлюсь, Дима, — ответила она, но голос её прозвучал не так уверенно, как обычно.
— Я знаю, что справитесь, — мягко улыбнулся он, протягивая руку к коромыслу. — Но зачем же одной мучиться, если рядом есть кому помочь?
Настя посмотрела на него. В его глазах не было ни наглости, ни вызова — только искреннее желание облегчить её труд. Она вздохнула и отдала коромысло.
— Спасибо, Дима, — сказала она тихо.
— Не за что, — ответил он и пошел рядом, неся ведра так легко, будто они были пустыми.
И Настя подумала: «С ним легко. С ним не надо ничего доказывать, не надо спорить до хрипоты, не надо отстаивать каждый свой шаг. Он просто принимает тебя такой, какая ты есть. И помогает. И не ждет за это награды».
А потом приходил Иван.
Он не умел быть тихим. Он врывался в её день, как весенний поток — шумно, стремительно, сметая всё на своем пути. Мог подкараулить у медпункта, мог громко окликнуть на улице, мог притащить какой-нибудь дурацкий подарок — то букет полевых цветов, то свежевыловленную рыбу, то горсть конфет, добытых неизвестно где.
— Настька! — кричал он издалека, размахивая руками. — Стой! Не убегай! Я с добром!
— Ваня, что тебе опять надо? — вздыхала она, но останавливалась.
— Поговорить, — он подбегал, чуть запыхавшийся, раскрасневшийся, счастливый от того, что она не ушла. — Просто поговорить. Без рыбы, без драк, без всего. Честное слово.
— Твое честное слово дорогого стоит, — усмехалась Настя, но в голосе её уже не было прежней колючести.
— Вот увидишь, я изменился! — уверял он, прижимая руку к груди. — Я теперь спокойный, как удав. Мудрый, как старый дед. Понимающий, как…
— Как кто? — не удержалась она от улыбки.
— Как я сам, — выкрутился Иван и оскалился в довольной улыбке.
И они начинал разговаривать. Иван лез с вопросами, спорил по каждому пустяку, возмущался, доказывал, потом соглашался, потом снова спорил. Он был как костер — то затухал, то разгорался с новой силой. С ним невозможно было скучать, с ним невозможно было расслабиться. Он держал в тонусе, заставлял думать, спорить, искать слова, доказывать.
— Вот видишь, — сказал он однажды после очередной перепалки, — я тебя тормошу. А то ты вся в своих больных да в книжках. Засохнешь, как цветок без воды.
— Это я-то засохну? — возмутилась Настя. — Да у меня сил на троих хватит!
— Вот именно! — подхватил Иван. — На троих! А с Димкой твоим ты превратишься в сонную муху. Он же тихий, как мышь. С ним только спать да книжки читать.
— А ты, значит, весельчак? — прищурилась Настя.
— Я — жизнь! — гордо заявил Иван. — Я — движение! Я — праздник, который всегда с тобой!
— Ты — головная боль, — вздохнула Настя, но улыбнулась.
—
И вот так, день за днем, она не могла выбрать.
Сердце её разрывалось на две половины.
Одна половина тянулась к Диме — к его нежности, к его спокойствию, к его умным глазам и тихим стихам. С ним было хорошо. С ним было надежно. С ним можно было молчать — и молчание это не тяготило, а наполняло каким-то особым смыслом. Он не требовал от неё постоянного напряжения, не заставлял доказывать, что она чего-то стоит. Он просто был рядом. Как берег, к которому можно пристать после долгого плавания.
А другая половина… другая половина, как ни странно, тянулась к Ивану. К его бешеной энергии, к его эмоциональным взрывам, к его умению смешить её даже тогда, когда она злилась. С ним было трудно. С ним было шумно. С ним было как на качелях — то вверх, то вниз, то смех, то слезы. Но он не давал ей заснуть. Не давал успокоиться. Не давал превратиться в ту самую «сонную муху», про которую он говорил.
И чем больше Настя думала, тем яснее понимала: её тянет к Диме.
Тихо, незаметно, без громких слов и ярких вспышек — но тянет. Как тянет к родному дому после долгой дороги. Как тянет к теплой печке в холодный вечер. Как тянет к тихой заводи после шумной реки.
Она не говорила об этом вслух. Даже себе не решалась признаться до конца. Но в минуты тишины, когда никто не видел её лица, Настя позволяла себе думать о Диме.
О его мягкой улыбке. О его бережных руках. О том, как он поправляет очки, когда волнуется. О том, как читает стихи — негромко, чуть нараспев, будто каждое слово пробует на вкус.
«С ним я могу быть собой, — думала она. — С ним не надо притворяться сильной. Не надо доказывать, что я чего-то стою. Он и так это видит. Он и так это ценит».
А Ваня… Ваня был другим. Ваня был как яркая вспышка — ослепляет, греет, но можно ли жить при таком свете постоянно? Не выгорят ли глаза? Не устанет ли душа от вечного пожара?
Она вспоминала их споры, их крики, их бесконечные перепалки. И улыбалась. Потому что это было весело. Потому что это было живо. Потому что Ваня умел вытащить её из любой хандры, заставить смеяться даже тогда, когда плакать хотелось.
Но этого было мало. Для жизни — мало. Для семьи — мало. Для того, чтобы просыпаться рядом с человеком год за годом, видеть его каждое утро и каждый вечер — мало.
«С Ваней я буду как на вулкане, — поняла она однажды, глядя на закат. — То извержение, то затишье. Никогда не знаешь, чего ждать. А я… я устала от войны. Я хочу мира. Хочу покоя. Хочу, чтобы рядом был человек, который не будет каждый день доказывать, что он мужчина. Который просто будет им — тихо, уверенно, без крика».
И в этом мире, в этом покое, в этой тихой уверенности она видела Диму.
—
Однажды вечером, когда Настя сидела на крыльце и перебирала сушеные травы, пришла бабушка Марфа. Села рядом, помолчала, потом спросила напрямик:
— Ну что, касатка, надумала? Кого сердце выбрало?
— Не знаю, бабушка, — честно ответила Настя, не поднимая головы.
— Знаешь, — ласково сказала Марфа. — Только сказать боишься. А ты не бойся. Сердце редко ошибается. Оно глупое, конечно, но чует, что к чему, лучше любой головы.
Настя помолчала, покусывая травинку. Потом тихо сказала:
— Дима… он хороший. Он нежный, внимательный. С ним спокойно. С ним уютно. Как в хорошем доме.
— А Ванька? — прищурилась бабушка.
— Ванька… — Настя вздохнула. — Ванька как пожар. И страшно, и интересно. Но жить в постоянном пожаре нельзя. Устанешь.
— Значит, Димка? — прямо спросила Марфа.
Настя не ответила. Только губы её дрогнули в полуулыбке, и щеки чуть порозовели.
Бабушка поняла всё без слов. Погладила Настю по голове, встала и пошла в дом, тихо приговаривая:
— Димка так Димка. Хороший парень. Надежный. Не обидит. И книжки читает — это хорошо. Умные дети будут. А Ванька… Ванька перебесится, остепенится. Тоже женится. На другой. А твой — Димка. Значит, так тому и быть.
Настя сидела на крыльце одна, смотрела, как звезды загораются одна за другой, и думала.
Думала о Диме — о том, какой он. И о том, какая она рядом с ним.
«Кажется, — прошептала она в темноту, — кажется, я выбрала».
Но вслух, даже себе, не призналась до конца. Потому что выбор — это всегда трудно. Потому что, выбирая одного, ты навсегда закрываешь дверь перед другим. Потому что в душе еще теплился тот самый огонь, который разжигал Ваня, и погасить его было не так-то просто.
Но сердце уже знало ответ.
Оно всегда знает. Просто не всегда хочет признаваться.
Иван узнал о Настином выборе не от неё самой — она по-прежнему молчала, никому ничего не говорила. Но деревня жила слухами, и до Ивана дошли слова бабки Марфы, оброненные будто невзначай за разговором с соседкой.
— Димка наш, кажется, Настеньке приглянулся, — сказала тогда старуха, вздыхая. — Тихий он, покладистый. А Ванька-то больно горяч. Такая, как наша Настя, с огнем не уживется — перегорит.
Иван услышал это случайно, проходя мимо. Сердце его кольнуло, будто ножом. Он остановился, хотел что-то сказать, возразить, даже поспорить с бабкой Марфой, но передумал. Только сжал зубы так, что желваки заходили, и зашагал прочь, не разбирая дороги.
— Ну нет, — прошептал он, — так просто я не сдамся. Пусть она сама мне скажет в глаза. Пусть посмотрит и скажет. А слухам я не верю.
И он решился.
На следующий же день, едва Настя вышла из медпункта, Иван поджидал её у калитки. Вид у него был суровый, но в глазах — тревога и что-то ещё, похожее на отчаяние.
— Настя, — сказал он без обычной своей ухмылки, без привычного вызова. — Пойдем сегодня гулять. На реку. Пожалуйста.
Настя удивилась. Она не слышала в его голосе ни наглости, ни напора — только тихую, почти умоляющую ноту.
— Ваня, я не знаю… — начала она, но он перебил.
— В последний раз, — сказал он, и глаза его блеснули. — Просто погуляем. Просто поговорим. Без глупостей. Если после этого ты скажешь, что я тебе не нужен — я отстану. Честное слово. Навсегда.
Настя посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Что-то дрогнуло у неё внутри — то ли жалость, то ли любопытство, то ли то самое чувство, которое она пыталась в себе задавить.
— Ладно, Ваня, — тихо сказала она. — Приду. Сегодня, как стемнеет.
—
Вечер выдался на диво хороший. Солнце ушло за горизонт, оставив после себя багровое зарево, которое медленно таяло, уступая место темно-синему небу. Первые звезды зажигались одна за другой, словно кто-то невидимый зажигал в небе маленькие свечи.
Настя спустилась к реке, когда уже совсем стемнело. Иван ждал её на том самом месте, где когда-то всё начиналось — у старой ветлы, склонившей ветви к воде. Он постелил на траву тулуп, поставил рядом кувшин с квасом и буханку хлеба.
— Пришла, — сказал он, и в голосе его прозвучало облегчение. — Спасибо, Настя.
— Обещала — пришла, — ответила она, садясь на тулуп. — Чего звал-то?
— Так просто, — Иван сел рядом, но не слишком близко, оставив расстояние. — Поговорить. Посидеть. На звезды посмотреть.
Они замолчали. Тишина стояла такая, что слышно было, как вода плещется о берег, как вдали лает собака, как где-то в лесу ухает филин.
Первым не выдержал, конечно, Иван.
— Настя, — начал он, — я слышал, что ты… ну… что ты Димку выбрала. Это правда?
Настя не ответила сразу. Она смотрела на реку, на темную воду, в которой отражались звезды, и думала, что сказать.
— Я никого не выбирала, Ваня, — наконец произнесла она. — Пока не выбирала.
— А слухи? — не унимался он.
— Слухи — они слухи и есть, — пожала она плечами. — Бабушкино дело — языком молоть. А я сама решать буду. И не сейчас.
Иван вздохнул, и в этом вздохе было столько всего — и облегчение, и надежда, и какая-то горькая радость.
— Ладно, — сказал он. — Не сейчас, так не сейчас. Я подожду.
— Ваня, — Настя повернулась к нему, — зачем тебе это? Ну почему ты не отстанешь? Я же с тобой всё время ругаюсь, спорю, кричу. Что ты во мне нашел?
Иван задумался. Помолчал, покрутил в руках травинку, потом посмотрел ей прямо в глаза.
— А то и нашел, — сказал он негромко. — Что ты живая. Настоящая. Не притворяешься, не молчишь, не улыбаешься, когда хочется плакать. Ты… ты как есть — вся наружу. Со всеми своими спорами, криками, характером. С тобой интересно, Настя. С тобой не скучно. А скучная мне не нужна.
— А если я выберу Димку? — спросила Настя тихо.
— Выберешь — значит, выберешь, — Иван пожал плечами, но голос его чуть дрогнул. — Я же сказал: отстану. Но пока не выбрала — я буду бороться.
— Упрямый ты, Ваня, — покачала головой Настя.
— А кто спорит? — усмехнулся он. — Настырный, как кот. Бабушка твоя так и сказала.
Настя не удержалась, улыбнулась. Иван заметил эту улыбку и воспрял духом.
— Вот видишь, — сказал он, — улыбаешься. А с Димкой ты так улыбаешься? Он тебя смешить умеет?
— Дима меня не смешит, — ответила Настя. — Он меня… успокаивает.
— А я — тормошу, — подхватил Иван. — И что лучше — сама не знаешь. Потому что и то, и другое нужно. И покой, и встряска.
— Ты прямо психолог, — усмехнулась Настя. — Откуда такие мысли?
— А я не только кузнец, — обиделся Иван. — Я тоже думать умею. Просто не люблю об этом говорить.
— А зря, — заметила Настя. — Ты когда думаешь — ты другой становишься. Лучше.
Иван неожиданно смутился. Отвел глаза, почесал затылок. Настя смотрела на него и в который раз удивлялась, как может меняться этот грубоватый, нахальный парень — становиться мягче, тише, почти домашним.
—
Они снова замолчали, но молчание это было другим — не напряженным, а каким-то теплым, уютным, будто они уже давно знали друг друга и не нуждались в словах.
И тут Настя подняла голову к небу и ахнула.
— Ваня, смотри! — воскликнула она, показывая рукой вверх.
Над ними, в темной глубине неба, одна за другой падали звезды. Сначала одна, короткая и яркая, прочертила серебряную полосу и погасла. Потом вторая, подлиннее, будто кто-то проводил по небу огненным пером. Потом третья, четвертая — и пошло, и пошло.
— Звездопад, — тихо сказал Иван, тоже глядя вверх. — Вот это да. Редкое дело.
Настя сидела, запрокинув голову, и не могла оторвать взгляда. Звезды падали одна за другой — то справа, то слева, то прямо над головой, и казалось, что небо живет своей особенной, таинственной жизнью, которую никто не видит, кроме них двоих.
— Красиво как, — прошептала она. — Я никогда такого не видела. В городе звезд не видно — свет забивает. А здесь… здесь всё небо как на ладони.
Иван не отвечал. Он смотрел не на звезды.
Он смотрел на Настю.
Смотрел, как отблески падающих звезд ложатся на её лицо, как в её глазах отражается небо, как губы её приоткрыты в тихом восхищении, как ветер играет с выбившейся из косы прядью волос.
И в этот миг Иван понял то, чего не понимал раньше.
Он видел Настю и раньше — красивую, яркую, складную. Но сейчас, в свете звезд, в тишине у реки, она была другой. Не просто красивой — нет. Она была прекрасной. По-настоящему, глубоко, неброско.
Не той красотой, которая бросается в глаза и сразу забывается. А той, которая проникает в душу и остается там навсегда.
— Настя, — тихо сказал он, и голос его прозвучал как-то по-новому — без привычной самоуверенности, без нахальства, а мягко и почти благоговейно.
— Что? — она повернулась к нему, и в этот момент очередная звезда упала прямо над ними, осветив её лицо мягким серебряным светом.
Иван смотрел на неё, и сердце его колотилось где-то в горле. Он хотел сказать что-то важное, самое главное, но слова не шли — они казались слишком грубыми, слишком простыми для того, что он чувствовал.
— Ты… — начал он и запнулся. — Ты очень красивая, Настя.
— Спасибо, — ответила она, чуть улыбнувшись. — Ты уже говорил.
— Нет, — покачал он головой. — Я раньше говорил просто так. А сейчас… сейчас я понял. По-настоящему понял, какая ты красивая.
Настя замолчала. Она не знала, что ответить на такие слова. В них не было привычной Ваниной наглости, не было желания покрасоваться или добиться своего. В них была правда. Голая, простая, от которой почему-то защипало в глазах.
— Ваня, — сказала она тихо, — не надо. Не усложняй.
— А я не усложняю, — ответил он. — Я просто говорю. Ты красивая, Настя. Не как картинка — нет. А как… как этот звездопад. Как эта река. Как всё, что по-настоящему есть. Ты настоящая. И я… я еще никогда не видел никого красивее.
Они сидели на берегу, смотрели на падающие звезды и молчали. Каждый думал о своем. Настя — о том, что Иван сегодня совсем другой, не тот нахальный парень, который лез с кулаками и рыбой, а кто-то более глубокий, более настоящий.
А Иван — о том, что он, кажется, влюбился по-настоящему. Не так, как раньше — в красивые глазки и румяные щечки, — а так, что душа переворачивается и дышать становится трудно.
И звезды всё падали и падали, рассыпаясь серебряным дождем над их головами, словно само небо благословляло этот тихий, неуклюжий, но такой искренний разговор.
А Настя, сама того не замечая, придвинулась к Ивану чуть ближе — так, что их плечи почти касались. И он, чувствуя это тепло, боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть, не разрушить этот хрупкий, как звездный свет, миг.
Продолжение следует
