Добавить в корзинуПозвонить
Найти в Дзене

Кукушка.Глава2.

Время в этой комнате будто остановилось. Алевтина сидела на табурете уже час, а может, и два — она потеряла счёт минутам. Девочка спала у неё на руках, изредка вздрагивая во сне, открывая крошечный рот и снова затихая. Алевтина смотрела на неё и не могла насмотреться. Маленькое сморщенное личико, крошечные пальчики, которыми девочка хватала воздух, тоненькие реснички — всё в ней было каким-то

Фото взято из открытых источников
Фото взято из открытых источников

Время в этой комнате будто остановилось. Алевтина сидела на табурете уже час, а может, и два — она потеряла счёт минутам. Девочка спала у неё на руках, изредка вздрагивая во сне, открывая крошечный рот и снова затихая. Алевтина смотрела на неё и не могла насмотреться. Маленькое сморщенное личико, крошечные пальчики, которыми девочка хватала воздух, тоненькие реснички — всё в ней было каким-то невесомым, хрупким, будто дунешь — и сломается.

Но девочка оказалась крепкой. Она выжила в этих родах — в пьяной матери, в грязной комнате, без врачей, без лекарств. И теперь требовала своего.

Она проснулась внезапно — резко открыла глаза, сморщилась и закричала. Тоненько, отчаянно, требовательно. Этот крик был другим, не таким, как при рождении — в нём чувствовался голод. Самый обычный, животный голод, который не объяснишь ни страхом, ни болью, ни холодом. Девочка хотела есть.

Алевтина засуетилась. Подскочила, заходила по комнате, прижимая внучку к груди, покачивая её.

— Тише, тише, маленькая, — бормотала она. — Сейчас, сейчас. Сделаем всё по-человечески.

Она поставила чайник, зажгла газ, налила в блюдце кипячёной воды, остудила. Попробовала напоить девочку с ложечки — та выплюнула, поперхнулась, закашлялась и закричала ещё громче. Не то. Ей нужно было молоко. Тёплое, сладкое, материнское молоко.

— Лена, — позвала Алевтина, подходя к кровати. — Лена, дочка, проснись.

Лена спала. Лежала на боку, поджав колени к груди, и тихо посапывала. Её лицо — осунувшееся, серое — во сне казалось моложе, почти девичьим. Алевтина на секунду вспомнила, какой та родилась — такой же маленькой, такой же беспомощной. И ей стало больно.

— Лена! — позвала она громче, тронув дочь за плечо.

Лена дёрнулась, не открывая глаз, отмахнулась рукой.

— Отстань…

— Дочка, ребёночек плачет. Есть хочет. Ты бы покормила её.

— Я сказала — отстань, — Лена перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову.

Алевтина постояла, помолчала. Девочка на руках заходилась в крике, краснея от натуги. Алевтина села на край кровати, осторожно, чтобы не разбудить дочь, и начала говорить — тихо, почти шёпотом.

— Лена, доченька, ты одумайся. Посмотри на неё. Ребёночек ни в чём не виноват. Ей мать нужна. Ты её мать, Лена. Ты родила её.

— Не просила она меня рожать, — глухо ответила Лена из-под одеяла.

— Господь дал, — вздохнула Алевтина. — Не нам выбирать.

— Не надо мне твоего господа.

Алевтина замолчала. Она знала, что сейчас бесполезно. Лена в такие минуты становилась глуха ко всему — к словам, к слезам, к мольбам. Оставалось только ждать, когда схлынет.

— Нужно всё по-человечески сделать, — снова заговорила она через минуту. — Сообщить фельдшеру, чтобы она вас посмотрела. Девочку оформить нужно. Документы нужны, свидетельство о рождении. Без документов — никто её ни в больницу не возьмёт, ни в садик потом.

— Тебе нужно — ты и делай, — донеслось из-под одеяла.

— Как я сделаю, если я не мать? — Алевтина почувствовала, как голос начинает дрожать. — Ты родила, ты и отвечаешь. А без тебя кто пойдёт? Что я скажу: «Здравствуйте, у меня внучка родилась, а мать пьяная лежит»?

— А ты и скажи, — Лена наконец высунула голову из-под одеяла. Глаза её — мутные, красные — смотрели мимо матери, в какую-то свою точку. — Всё равно ей у тебя жить. Ты её и оформляй.

— Лена! — не выдержала Алевтина. — Ты в своём уме? Я бабка! Я не могу вместо матери…

— А я не хочу быть матерью! — Лена села на кровати резко, и лицо её исказилось — то ли от боли (роды всё-таки), то ли от злости. — Ты слышишь? Не хочу! Мне никто не нужен! Ни она, ни Пашка, ни Ирка! Хватит! Устала я!

Она кричала, и в крике этом было столько накопившейся за годы усталости, столько злобы на весь мир, что Алевтина на миг растерялась. Девочка на руках испугалась и закричала громче — надрывно.

Лена взглянула на неё. Всего на секунду. Взглянула и отвернулась.

— Убери её, — сказала она спокойно, почти равнодушно. — Убери, говорю. Я не могу на неё смотреть.

Алевтина поднялась, отошла к окну, прижимая внучку к груди. Девочка билась в руках, сучила ножками, искала грудь — слепо, по запаху, по инстинкту. И не находила.

— Ты бы хоть молоко сцедила, — тихо сказала Алевтина, не оборачиваясь. — Чтоб не пропадало. Чтоб её покормить хоть чем-то.

— Мне всё равно, — ответила Лена. — Я же сказала — мне она не нужна.

И она встала.

Это было неожиданно. Алевтина обернулась и увидела, как дочь спускает ноги с кровати, морщась от боли — роды давали о себе знать. Лена встала, пошатнулась, ухватилась за спинку кровати.

— Лен, ты куда? — испуганно спросила Алевтина. — Ты только родила! Тебе лежать надо! Оклематься! Кровь не дай бог…

— Отстань, — Лена нашарила на стуле халат — старый, драный, в дырах — и накинула его поверх футболки. Пальцами разодрала спутанные волосы, собрала их в небрежный хвост на затылке, даже не посмотрев в зеркало. — Мне надо выйти.

— Куда? — Алевтина загородила дорогу. — С ума сошла? Ты ж только родила!

-Вдруг,что случится,осложнение какое,помрёшь ведь...

— И помру, — Лена отодвинула мать плечом. — Какое тебе дело?

— Дочка…

— Я сказала — отстань!

Она вышла в сени, на секунду задержалась у порога. Алевтина слышала, как она возится с замком, как скрипит дверь. Потом шаги затихли.

Алевтина осталась одна.

Девочка на руках орала . У неё уже не было сил — крик становился всё слабее, но от этого ещё страшнее. Она не плакала — она захлёбывалась, заходилась, выгибалась дугой.

Алевтина опустилась на колени перед иконой, прижимая внучку к груди.

— Господи, помоги, — прошептала она. — Господи, вразуми её. И дитя спаси. Не дай погибнуть.

Алевтина поднесла палец к ее губам..

Девочка взяла палец, присосалась, пососала секунду и выплюнула — не то. Заплакала снова.

— Что же мне с тобой делать? — вслух спросила Алевтина, глядя в заплаканное лицо. — Что же мне делать, маленькая?

Она села на табурет, расстегнула пуговицы на своей старой кофте и приложила девочку к груди. Молока у неё, конечно, не было — не кормила она никого тридцать лет. Но ребёнок схватил пустую грудь, притих на секунду — и снова заплакал, разочарованный.

— Потерпи, — прошептала Алевтина, гладя крошечную головку дрожащей рукой. — Потерпи, родная. Как-нибудь. Соседку попрошу, может, у кого молоко есть. Или смесь где достанем. Выживем.

Она посмотрела в окно. За деревней, по пыльной дороге, в сторону автобусной остановки, удалялась фигура в драном халате. Лена шла не оглядываясь, не оборачиваясь. Шла туда, где через час останавливался рейсовый автобус до райцентра.

— Господи, куда ж ты? — прошептала Алевтина.

Но Лена не слышала. Или не хотела слышать.

Алевтина опустила взгляд на внучку. Девочка больше не плакала — она затихла , лежала с закрытыми глазами, и только тоненькая жилка билась на виске, показывая, что жизнь ещё теплится.

— Назову тебя Настей, — тихо сказала Алевтина, не зная, зачем это говорит. — Настенька. Будешь моей радостью. Хочешь?

Ребёнок не ответил. Но Алевтине показалось, что девочка чуть-чуть приоткрыла глаза — и снова закрыла.

А на руках у пожилой женщины лежала новая жизнь — маленькая, хрупкая, никому не нужная, кроме неё.

Алевтина закрыла глаза и начала тихонько раскачиваться, напевая старую колыбельную, которую когда-то пела Лене. И девочка, убаюканная этим пением, впервые за несколько часов заснула спокойно, без всхлипов и судорог.

Продолжение следует ...