Лена лежала уже вторые сутки. Шторы были задёрнуты, но сквозь тонкую ситцевую ткань всё равно пробивался серый утренний свет. На столе — горы немытой посуды, на полу — окурки и прошлогодние газеты. В углу возвышался старый советский шифоньер с оторванной ручкой, из приоткрытой дверцы торчало тряпьё.
Лена лежала на боку, поджав колени к животу, и тихо постанывала. Простыня под ней сбилась в ком, наволочка сползла с подушки, обнажив жёлтое пятно. Она была не одна — внутри неё ворочался кто-то маленький, требовательный, и каждое его движение отдавалось острой, режущей болью внизу живота.
— Ну давай, давай… — прошептала она в подушку, когда очередная схватка накрыла её с головой. — Рожайся уже. И проваливай.
Рядом хлопотала Алевтина,не мать — сухонькая, с седыми прядями в русых волосах, в застиранном халате, который она носила уже лет десять. Лицо у неё было испуганное, руки тряслись. Она то ставила на табуретку таз с тёплой водой, то вытирала лоб дочери мокрой тряпицей, то принималась перебирать чистые тряпки — готовила, как могла.
— Лена, милая, — начала она осторожно, присаживаясь на край кровати. — Давай я схожу к фельдшеру? Нина Петровна — баба добрая, не откажет. Как без врача-то рожать? Вдруг что не так?
Лена резко приподнялась на локтях. Глаза её бешено блеснули из-под слипшихся прядей.
— Невздумай! — выкрикнула она, и голос её сорвался на хрип. — Ты что, мать, сдурела совсем? Я не хочу, чтобы знали!. Чтобы по всей деревне раззвонили. Не надо мне ничего!
— Дочка, ну как же так, — Алевтина перекрестилась мелко, часто. — Ребёночек — не игрушка. Нельзя так с ним.
— Мне этот ребёнок не нужен! — Лена закричала, и крик этот тут же перешёл в стон — новая схватка скрутила её, заставила выгнуться дугой и вцепиться пальцами в матрас. — А-а-а… чтоб тебя…
Алевтина сидела рядом, бледная, сжав губы в тонкую нитку. Она смотрела на дочь и не узнавала её. Вспоминала, какой Лена была раньше — звонкой, весёлой, первой запевалой на деревенских гулянках. Шутница, балагурка, хохотушка. Ни одного парня не оставляла равнодушным — не красотой, так обходительностью. А теперь… Опухшее лицо, мешки под глазами, кожа серого цвета. Жалкое зрелище.
— Ну, что ты такое говоришь, — прошептала Алевтина, не поднимая глаз. — Нельзя так, Лен. Грех это великий. Деток обижать — грех. Бог накажет.
— А мне плевать на твоего бога! — Лена перевернулась на спину, тяжело дыша, и уставилась в потолок. — Не нужен мне никто. И он не нужен. И она. Не знаю, кто там.
Она замолчала. Схватка отпустила, оставив после себя тупую, ноющую боль.
Лена вообще давно уже перестала бояться и стыдиться.Личная жизнь у нее не складывалась ни с кем..Толи она не тех выбирала...От этого она пила горькую,заливая свою несчастную жизнь... Но вот приехал один. Светленький, весёлый, с вечно жующей жвачкой во рту. Работал до первого снега — возил зерно с элеватора. А по вечерам зависал у местного магазина, пил портвейн из горлышка и курил «Приму» одну за одной.
Они познакомились в очереди — он стоял сзади и всё щипал её за бок, приговаривая: «Девушка, а девушка, вы такая мягонькая». Лена сначала отмахивалась, а потом сама повела его в лес, к старой беседке у пруда. Месяц крутила с ним шашни, водила в гости к подружкам, поила самогонкой, думала — приглянется, останется, увезёт её в город, к нормальной жизни. А он уехал в ноябре, даже не попрощался. Сказал как-то утром: «Пока, Ленка, бывай», — и завёл мотор.И снова все рухнуло,все планы на жизнь...
А через два месяца она поняла, что внутри шевелится новая жизнь ..
Не было в Лене ничего завидного к тому времени. Худая, вечно нечёсаная, с обкусанными ногтями. Одни зубы ещё держались — и те желтые от табака. Но держалась она на удивление бодро — за счёт языка и наглости. Общительная была невероятно, раскрепощённая, особенно когда выпьет. А выпивала она часто.
Старших детей — пятилетнего Пашку и трёхлетнюю Ирку — у неё забрали прошлым летом. Приехала проверка из районной опеки после того, как соседка Зойка нажаловалась. Увидели грязную посуду, пустой холодильник, детей, которые сами себе варили макароны на газовой плите и гуляли по улице до полуночи. Пашка тогда был в одних трусах, босиком, с синяком под глазом — сам упал, никто его не бил. Ирка сидела в углу на горшке и плакала, потому что в горшке было полно, а менять его никто не собирался.
— Лишаем вас родительских прав, — сказала сухо женщина в строгом костюме. — Дети будут помещены в приют. Если захотите их вернуть — будете проходить реабилитацию, лечение от алкоголизма, восстановление в правах через суд.
Лена тогда только рукой махнула.
— И забирайте, — сказала. — Мне так даже легче.
Алевтина вспоминала этот момент и сейчас, глядя на дочь, которая мучилась родами. Тот же тон. Та же холодная отстранённость. Как будто не детей увозят — а старую мебель.
— И правда легче, — часто говорила Лена после того случая. — Сплю сколько хочу. Никто не орёт, не просит есть, не требует внимания. Живу в своё удовольствие.
Она и жила. Спала до обеда, пила, что под руку попадётся — самогон, портвейн, даже медицинский спирт однажды, когда совсем прижало. Ни перед кем не отчитывалась, ничего никому не должна. Дом, стоял на отшибе, соседи не жаловались — потому что боялись. Лена могла и послать, и рукой замахнуться, если что не так.
И вот — эти роды.
Они длились два часа, но Алевтине показалось — целую вечность. Каждый крик дочери резал сердце. Каждый перерыв между схватками казался затишьем перед бурей.
Лена метался по кровати, то замирая, то снова начиная кричать. Простыня под ней промокла насквозь. Волосы слиплись в сосульки. Губы потрескались, на нижней выступила капелька крови.
— Давай, Лена, дыши, — шептала Алевтина, вытирая ей лоб. — Глубоко дыши, доченька.
— Отстань! — рычала та. — Не трогай меня!
Алевтина боялась страшно. Она не умела принимать роды — только помнила, как бабка её принимала у соседки лет сорок назад. Тогда ещё в деревне были повитухи. С тех пор прошло столько лет, что все знания выветрились из головы. Но она сделала всё, что могла: заранее прокипятила ножницы, приготовила чистые простыни, налила в таз кипячёной воды. На всякий случай поставила у кровати икону Казанской Божьей Матери.
— Господи, помилуй, — шептала она, крестясь. — Господи, помоги.
И когда Лена закричала особенно громко, когда выгнулась дугой и замерла на секунду — Алевтина увидела маленькую головку, показавшуюся наружу. Руки её дрожали, но она приняла ребёнка, бережно, боясь повредить, развернула плечико, подхватила тельце — и вот девочка оказалась в её ладонях.
— Ой, — выдохнула Алевтина. — Ой, Господи. Ой, какая.
Девочка была хорошая, крепкая, с тёмным пушком на голове. Личико сморщенное, кулачки сжаты так сильно, что побелели костяшки. Сначала она молчала — секунду, другую, третью. А потом вдохнула и закричала. Крик этот — звонкий, сильный, требовательный — разнёсся по всей комнате, заставив вздрогнуть даже кота, который дремал на печи.
— Ух, певица вырастет, — прошептала Алевтина, и слёзы потекли по её щекам. Она плакала от облегчения, от усталости, от непонятной, острой жалости к этой крошечной жизни, которая началась в таком неподходящем месте и в такое неподходящее время.
Дрожащими руками она перевязала пуповину суровой ниткой — предварительно прокипячённой — и перерезала ножницами. Промокнула пупочек, обтёрла девочку чистой тряпицей, завернула в мягкую простыню. И только тогда позволила себе выдохнуть.
— Здравствуй, милая, — сказала она, глядя в заплаканное красное личико. — Здравствуй, маленькая.
Лена даже не повернулась. Она лежала на боку, отвернувшись к стене, и тяжело дышала. Рядом с подушкой валялась початая бутылка мутного самогона — та самая, с которой она не расставалась последние сутки.
— Дочка, ты бы посмотрела, — робко позвала Алевтина. — Такая ладненькая… на тебя похожа.
Лена не ответила. Приподнялась, нашарила бутылку, открутила крышку и сделала несколько жадных глотков прямо из горла. Самогон обжёг горло, по телу разлилось тепло — то самое тепло, которое Лена любила больше всего на свете.
— Я спать, — сказала она, вытирая губы тыльной стороной ладони. И добавила, даже не взглянув на сверток: — С ней что хочешь делай. Мне её близко не надо.
Она легла, подтянув колени к груди, и через минуту уже спала — тяжелым, пьяным сном.
Алевтина осталась стоять посреди комнаты с ребёнком на руках. За окном брезжил холодный, серый рассвет. Где-то за печной трубой завывал ветер. Девочка икнула, прижалась щекой к груди и затихла — то ли от усталости, то ли чувствуя, что больше ей пока ничего не остаётся.
Алевтина опустилась на табурет и заплакала — тихо, беззвучно, боясь разбудить дочь.
Продолжение следует ...