Сколько раз вы возвращались туда, где вас больше никто не ждёт? Сколько раз вы шли по дороге, которую знаете с закрытыми глазами, и боялись поднять голову, потому что там, за поворотом, — не дом, а только его остов? Вы когда-нибудь чувствовали запах яблок, от которого не становится сладко, а сводит челюсть от горечи? А слышали, как ветер играет в пустом саду, и этот звук похож на чьи-то шаги, которых вы боитесь и ждёте одновременно?
Я шёл.
Пыльная просёлочная дорога, та самая, где мы с Витькой, высунув языки от усердия, выкладывали из битых кирпичей «секретные штабы». Тогда любая канава была траншеей, а палка — автоматом. Теперь канавы заросли борщевиком по грудь, и я шёл, раздвигая его руками, чувствуя, как колючий сок жжёт кожу, и это жжение было единственным реальным ощущением за последние три дня. Я ехал из города на автобусе, глядя в мутное окно, а внутри всё сжималось в кулак размером с грецкий орех.
Зачем я вернулся? Хоронили Витьку.
Телеграмма от его матери, тёти Веры, пришла сухая, словно кусок старого хлеба: «Витя умер. Приезжай проститься. Мать». Всё. Без лишних слов. В этом была вся наша деревня — слова здесь стоили дорого, их тратили только на скотину или на скандалы. На чувства — нет.
Дом мой стоял на пригорке, покосившийся. Забор упал. На крыльце — никого. Я постоял, ожидая, что сердце сожмётся, но оно молчало. Словно тоже знало, что здесь теперь чужое место. Тётка моя, единственная родственница, продала его три года назад каким-то дачникам, даже не спросив меня. Она, единственная, кто остался от семьи, просто вычеркнула этот кусок земли из моей жизни одной строчкой в мессенджере: «Я продала дом. Твою долю пришлю на карту. Извини». Даже в конце поставила точку. Даже смайлик не добавила. Я не ответил. Просто заблокировал её номер на полгода.
Я свернул к дому Витьки. Вот сюда мой взгляд упал сразу, и я чуть не споткнулся. Их дом не изменился. Крепкий, с голубыми наличниками, которые Витькин отец, дядя Коля, красил каждую весну. У ворот стояла пара чужих машин и старенький москвич самого Витьки. Значит, уже привезли. Я остановился. Вдохнул запах навоза, свежескошенной травы и... ладана. Из раскрытых окон лился низкий, рокочущий бас — читали Псалтырь. Я снял кепку, хотя солнце пекло нещадно, и шагнул во двор.
— А, явился... не запылился.
Голос ударил в спину, словно хлесткая ветка. Я обернулся.
Ленка.
Витькина жена. Стояла в проёме сарая, скрестив руки на плоской груди. Вся в чёрном, с красными, заплаканными глазами, но сейчас в них не было слёз — только сухая, жгучая ненависть. Платок сбился на затылок, волосы висели сосульками. Она похудела, заострилась. Или это горе так вылепило её лицо?
— Здравствуй, Лен, — тихо сказал я.
— Какая я тебе Лена? — она сплюнула прямо под ноги, в пыль. — Елена Сергеевна для тебя. Или вообще — никто. Припёрся. Три года ни слуху ни духу. Друган называется. Витька тебе сколько раз звонил? А? Скажи! Месяц назад звонил! Ты трубку взял? «Занят я, Лен, дедлайн, перезвоню». Не перезвонил. А он тебя звал. Дом строить начал, хотел, чтоб приехал, стропила помог кидать. Эх ты...
Я молчал. Потому что она была права. Была чертовски, до оскомины права.
Я смотрел под ноги, на её стоптанные тапки, на землю, усыпанную сеном, и чувствовал, как мурашки, противные, холодные, ползут от лопаток вверх, к затылку.
— Лен... Елена... я не мог. Работа.
— Работа у него! — она истерично, коротко хохотнула. — А знаешь, кто ему помогал? Не знаешь? Славка Рогов помогал. Тот, с кем вы из-за меня чуть не поубивали друг друга в десятом классе. Тот Славка, которого ты на выпускном с лестницы спустил за то, что он меня танцевать пригласил. Помнишь? А он не побрезговал. Приехал. В грязи с ним возился. И сейчас он там, — она ткнула пальцем в сторону дома, — гроб несёт. Пока ты, писатель хренов, в своей Москве про деревенскую жизнь сопли на кулак мотал.
Меня будто кипятком ошпарили. Славка. Рогов.
Это имя я не слышал лет пятнадцать. Мы выросли на одной улице. Витька, я и он — как три тополя на Плющихе, только вечно грызлись. Всё из-за неё. Из-за Ленки Завьяловой, первой красавицы на селе, с косой до пояса и таким взглядом, что даже учитель физики, седой Михалыч, заикаться начинал, когда она отвечала у доски.
Я сжал кулаки в карманах. Вошёл в дом.
Там было душно. Пахло воском, старыми половиками и чем-то сладковатым, неживым. Гроб стоял на табуретках посреди горницы. Я не мог заставить себя посмотреть на Витьку сразу. Я смотрел на иконы в углу, на старенький телевизор «Рекорд», накрытый кружевной салфеткой, на фотографию, где мы стоим втроём — я, Витька и Ленка — на фоне цветущих вишен. Витька — лопоухий, счастливый, держит её за руку. А я смотрю не в камеру, а на эту руку. Фотограф поймал тот самый момент, когда я ещё не знал, что проиграл.
— Пришёл попрощаться? — голос Славки Рогова вывел меня из оцепенения.
Он стоял у изголовья. Поправил венок. Руки у него были большие, в ссадинах, рабочие. Настоящие руки мужика, который знает, с какой стороны у молотка боёк. А я вспомнил свои — вечно в чернилах или с клавиатурной мозолью.
— Пришёл, — сухо ответил я. — Здорово, Слав.
— Здоровей видали, — он не улыбнулся. Посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, как смотрят на пришлую собаку, которая забрела в чужой двор. — Выйдем, покурим? Там душно.
Мы вышли на задворки. Туда, где начинался спуск к реке, где стоял старый дуб, в дупле которого мы в детстве прятали «клад» — стеклянные шарики и обёртки от жвачки «Turbo». Славка достал пачку дешёвого «Бонда», протянул мне. Я мотнул головой.
— Брезгуешь? — усмехнулся он. — Зря. Я к Витьке со всей душой. Не то что ты.
— Слушай, Рогов, давай без этого. Я виноват. Не приехал. Что ещё сказать?
— Ничего не говори. Ты только слушай, — он глубоко затянулся, и дым смешался с парным воздухом надвигающейся грозы. — Ты когда в Москву укатил, помнишь, что Ленке сказал? «Подожди год, я встану на ноги и заберу тебя». Она ждала. Как дура, ждала. Письма твои наизусть учила. Я, идиот, эти письма ей с почты носил, потому что почтальонша болела. Я видел, как она плачет по ночам у калитки. А ты в это время там с какой-то редакторшей шашни крутил? Или как там её... Алиса, кажется?
У меня перехватило дыхание. Словно в грудь забили осиновый кол.
— Откуда ты?.. — начал я.
— Да вся деревня знала! — он резко повернулся ко мне, и я увидел, что глаза у него красные не от дыма. — Витька приезжал к тебе тогда, помнишь? Сюрприз хотел сделать. Приехал без звонка. Увидел тебя с ней у подъезда. Ты её целовал. Он ничего не сказал. Вернулся, напился у меня в гараже и ревел, как баба. Не за себя — за Ленку. Он её с семнадцати лет любил. А ты просто играл.
Земля качнулась под ногами. Я прислонился спиной к шершавому стволу дуба.
Витька... Он никогда, ни словом не обмолвился.
— И знаешь, что он сделал? — Славка почти шипел, глядя мне прямо в душу. — Он пошёл к ней. Не со злорадством, нет. Он пришёл и сказал: «Лен, он тебя обманул. Я видел. Не плачь. Я тебя никогда не брошу». И не бросил ведь. До самого конца. До этой проклятой аварии на тракторе. А ты где был? Ты в это время свою книжонку про «исконную Русь» строчил, про «настоящих людей». Про нас, да? Про тех, кого предал.
Я молчал. Гроза накатывала. Где-то за рекой громыхнуло, и крупные капли упали на пыльные листья лопухов. Славка бросил окурок в мокрую траву.
— И ещё кое-что, писатель, — он сделал шаг ближе. — Сына её знаешь? Тимофея? Ему пять лет. Витька его как родного растил. Родился он раньше срока. Аккурат через семь месяцев после того, как ты в последний раз на Новый год приезжал. Мы тогда ещё все у Витьки в бане парились. А потом ты уехал и пропал.
Он не договорил. Но мне и не нужно было. Перед глазами всё поплыло. Тимофей. Светленький мальчик, которого я мельком видел на фотографиях в соцсетях. Мои светлые волосы. Мои глаза.
— Врёшь, — выдохнул я. — Ленка бы сказала.
— А ты спроси, — пожал плечами Славка и пошёл к дому. Уже с крыльца, не оборачиваясь, бросил: — Спроси у неё. Только сначала зайди к гробу. Посмотри Витьке в лицо. И скажи спасибо, что он твоего ребёнка на ноги поднимал, пока ты по столичным постелям валялся.
Я остался один. Дождь хлынул стеной. Я стоял и мок, не чувствуя холода.
Потом я вошёл в дом. Ноги были ватными. Тётя Вера, мать Витьки, сидела на табуретке у печки и смотрела в одну точку. Она даже не заметила меня. Я подошёл к гробу.
Витька лежал с закрытыми глазами. Впервые в жизни он не улыбался. Лоб перетянут бумажным венчиком с молитвой. Я смотрел на его большие, натруженные руки, сложенные на груди. Эти руки держали моего сына. Эти руки вытирали слёзы женщине, которую я бросил. И эти же руки когда-то в детстве вытащили меня, тонущего, из нашей речки. Он тогда сам чуть не захлебнулся, но тащил меня за волосы до берега. А я даже спасибо не сказал, только плевался водой и матерился.
— Прости, Вить, — прошептал я одними губами. — Прости меня, брат.
Сзади скрипнула половица. Я обернулся. В дверях, прижимая к себе плюшевого зайца, стоял мальчик. Белобрысый, с упрямым лбом и моими, чёрт возьми, моими глазами. Он смотрел на меня без страха, но и без интереса.
— Ты кто? — спросил он звонко.
В горницу вбежала Ленка. Схватила его на руки, прижала к себе так, словно я мог его украсть.
— Не смей, — выдохнула она, глядя на меня волчицей. — Даже близко не подходи. Ты ему никто. Слышишь? Никто. У него был отец. Вон он лежит. Лучший отец на свете.
— Лена... — начал я.
— Похороны завтра в десять. Приходи, проводи. А потом уезжай. Навсегда. И книг своих нам не присылай. Там всё враньё.
Ночью я не спал. Сидел на лавке под навесом старого дома, где теперь жили чужие люди. Дождь кончился. Пахло мокрой листвой и черёмухой. Где-то в деревне брехала собака. Я смотрел на звёзды, которые здесь, вдали от городской засветки, висели огромными гроздьями, и думал о том, что жизнь — это череда дверей, которые ты захлопываешь за собой, не глядя, пока однажды не обернёшься и не увидишь, что за спиной — стена. Глухая стена, выложенная из твоей собственной трусости и эгоизма.
Я достал телефон. Нашёл в заблокированных контактах номер тётки. Написал: «Тётя Валя, прости меня». Ответ пришёл через минуту: «Бог простит. Я давно простила. Приезжай, я пирогов напеку».
Я снова набрал Лену. Телефон звонил долго. Я уже хотел сбросить, когда услышал её тихое, уставшее:
— Чего тебе?
— Лен... Я не знал. Честное слово, не знал про Тимошу.
Молчание.
— А что бы это изменило? — спросила она безжизненным голосом. — Вернулся бы? Бросил бы свою жизнь? Нет, не вернулся бы. Ты всегда бежал. От ответственности, от чувств, от себя. Ты и сейчас бежишь. Завтра сядешь в автобус и уедешь писать свой «большой жизненный рассказ» о том, как тебе было больно на похоронах друга.
— Лена...
— Знаешь, что сказал Витька за день до смерти? Мы строили веранду. Славка ушёл за пивом, а мы сидели вдвоём. Он посмотрел на Тимошку, который в песке копался, и говорит: «Лен, а ведь я счастливый. У меня всё есть. Дом, сын, ты. И совесть чистая. А Саня (это про тебя) — он мечется. Ищет себя. Мне его жалко. Хоть он и козёл, но жалко».
Я слушал её голос, и по моим щекам текли слёзы. Я не плакал лет десять, честное слово. А тут они лились сами, горячие и солёные, смешиваясь с запахом мокрой земли и черёмухи.
— Я приеду к Тимофею, — сказал я хрипло. — Не сейчас. Когда вы будете готовы. Я не буду навязываться. Просто... пусть у него будет мой номер. И если что... просто позвони.
Она вздохнула. Долго молчала. Я слышал, как в трубке тикают ходики — те самые, с кукушкой, которые мы с Витькой подарили им на свадьбу.
— Утром приходи. Попрощаешься с другом. А там... будь что будет. Только книг своих нам не присылай. Мы неграмотные.
В трубке раздались короткие гудки.
Я просидел под навесом до рассвета. Смотрел, как встаёт солнце над нашей деревней. Над крышей Витькиного дома, над садами, над рекой. Я знал, что завтра уеду. Но знал и другое — я вернусь. Хотя бы для того, чтобы, стоя на этом же месте через много лет, не бояться поднять голову. Чтобы однажды мальчик с моими глазами перестал спрашивать: «Ты кто?»
А пока — нужно было хоронить лучшего друга, который оказался лучше меня во всём. Даже в смерти.
Ветер донёс запах яблок из сада. Теперь он был просто яблочным.