Часть 5 Соломенная шляпа.
Это случилось на пятом году его отрицания. Илья тогда перестал даже книги читать по вечерам — сидел, смотрел в одну точку на стену, где лучина коптила. Мать крестилась тайком: «Не к добру».
А случилось всё из-за соломенной шляпы.
В соседнее село приехала из города племянница дьякона — Аксинья. Сирота, но ученая: при гимназии состояла, недоучилась из-за чахотки, приехала дышать деревенским воздухом. Ходила в белом платье, носила шляпу с лентой и — о ужас! — курила папиросы, завернув в мундштук из газеты. Девки шарахались, мужики крестились, а парни сбегались смотреть, как она «дым пускает».
Илья увидел её у колодца. Она поправляла шляпу, ветер откинул ленту, и солнце ударило в прядь волос — не русую, не каштановую, а как медь с золотом. Илья замер с ведром. Вода выплеснулась ему в сапоги — не заметил.
И тут — ветер переменился. Со стороны леса потянуло черёмухой. Поздней, не по сезону — август на дворе, а запах стоял такой, будто весна вернулась. Илья втянул носом воздух и вдруг почувствовал: не черёмуха это. Или не только черёмуха. Что-то ещё. Что-то, от чего защемило под ложечкой.
— Здравствуйте, — сказала Аксинья. Голос хриплый — от папирос, но мягкий, как подушка. — Вы местный грамотей? Мне дядя говорил. Дайте почитать что-нибудь. Я без книг — как без воздуха.
Илья молчал три удара сердца. Потом сказал не своим голосом — севшим, чужим:
— Есть. Приходите завтра. Ввечеру.
И ушёл, не дождавшись ответа. Но всю дорогу домой ему казалось, что за ним идёт запах черёмухи. Хотя черёмуха давно отцвела.
Дома он перерыл все свои книги. Отобрал три: Пушкина — маленький томик, «Капитанскую дочку», и ещё какого-то немца в кожаном переплёте. Мать ахнула:
— Ты что это, сынок? Никому не давал!
— Молчи, мать, — буркнул. И впервые попросил: — Погладь мне рубаху. Ту, с отложным воротом.
А сам всё поглядывал в окно — на лес. Оттуда всё тянуло черёмухой. Или это в груди у него самого цвело?
Вечером Аксинья пришла. Сели на крыльце. Илья подавал книги, как причастие — дрожащими руками. Она смеялась: «Вы не тряситесь, я не укушу». А он смотрел на её пальцы — длинные, в чернилах, хоть и деревенская грязь под ногтями. И понимал: всё. Провалился.
Она взяла Пушкина, раскрыла наугад, прочла вслух:
— «Унылая пора! Очей очарованье!» — и подняла глаза. — А вы знаете, Илья, как пахнет осень в городе? Чёрными лестницами и керосином. А у вас здесь — черёмухой. Откуда она в августе?
— Не знаю, — ответил Илья. — Может, это вы так пахнете.
Она засмеялась, тряхнула шляпой, и с её волос упал... лепесток. Белый, маленький, черёмуховый. Откуда? Среди лета? Илья хотел спросить, но не посмел. Только запомнил. На всю жизнь.
Три недели они встречались у него в горнице. Илья читал ей вслух — впервые не про себя. Она слушала, поджав ноги по-цыгански, иногда перебивала: «Неправда, так не бывает, у Пушкина выдумки». Илья спорил — и проигрывал. Все свои доводы, вычитанные за двадцать лет, рассыпались перед её «А я так чувствую».
А по вечерам, когда она уходила, в горнице оставался запах. Черёмуховый. Сладко-горький. Илья ложился на лавку, закрывал глаза и дышал. Пил этот запах, как воду в жару. И понимал: вот она, любовь. Не в книгах. Не в стихах. В черёмуховом цвете, который пришёл вместе с ней.
Однажды он пришёл к матери и сказал:
— Мам. Я люблю.
Марфа уронила ложку в щи.
— Кого?
— Аксинью.
— Так ты ж... отрицал!
— Значит, обманывал себя, — сказал Илья и заплакал. Взрослый мужик, крепкий, умный, уткнулся в материнское плечо и заплакал. — Как я теперь, мам? Я ж не знаю, что с этим делать. В книгах всё не так. Ни одна книга не готовила меня к... — он не договорил.
А за окном, в ночи, зацвела черёмуха. В августе. Мать потом божилась: не могло этого быть. Но Илья видел. Или чувствовал. Белые кисти под луной, и запах — такой густой, что кружилась голова.
— Это она, — сказал Илья. — Аксинья. Цветёт.
Но Аксинья — Аксинья уехала.
Внезапно, как и приехала. Оставила записку: «Илья, ты хороший. Но я не могу в деревне. Задыхаюсь. Прощайте. Книги вернула дьякону».
Илья нашёл эту записку под половицей, куда она сунула, уезжая на бричке в город. Три дня он не выходил из горницы. Мать стучалась — не открывал. А на четвёртый вышел. Взял топор, пошёл в лес.
Вернулся — с охапкой черёмухи. Посадил под окном.
— Это ей, — сказал. — Пусть цветёт.
— Так её же нет, — осторожно сказала мать.
— Есть, — ответил Илья и улыбнулся. Впервые за три дня. — Она — в черёмуховом цвете. Теперь навсегда. Где бы она ни была — каждую весну она будет возвращаться. Белая. Пахучая. Моя.
И тогда мать поняла: не сошёл сын с ума. Напротив — прозрел. Сквозь черёмуху. Сквозь запах. Сквозь боль.
Он стал читать другие книги. Не умные, не серьёзные — стихи. Есенина выучил наизусть. Особенно одно:
«Отговорила роща золотая берёзовым, весёлым языком...»
И когда его спрашивали мужики: «Ну чё, Илья, как там твоя любовь?» — он не отвечал, а про себя думал :
" Никуда не делась. Просто стала тихой. Как лучина в безветрие. Как черёмуховый цвет в августе — не по сезону, но на всю жизнь."
А по деревне потом говорили: Илья-то наш — душа. А был — кремень. И бабы, глядя на посаженную черёмуху, вздыхали. И каждая думала: «Эх, не я. Не я его растопила».
А самые старые шептали: «Это не черёмуха. Это любовь. Поселилась. В каждом цветке. В каждом лепестке».
Илья же вечерами сидел на крыльце, смотрел на звезду, которую сам назвал Аксиньиной, и гладил корешок её книги — той самой, которую она держала. Рядом, на перилах, лежал один черёмуховый лепесток. Сухой, но пахучий. Она обронила тогда, у колодца. Илья подобрал. И хранил в Евангелии — между страниц про прощение или прощание.
И не отрицал больше ничего. Даже боли. Даже невозможного. Даже того, что любовь может жить в черёмуховом цвете долгие годы после того, как любимый человек уехал навсегда.
Потому что черёмуха не спрашивает разрешения. Она просто цветёт. Даже в августе.Даже в сердце, которое когда-то сказало «нет».
(продолжение следует)