Москва, ранняя весна. На Пречистенке, в скромном деревянном доме, лежит худой высокий старик с тяжёлым, по-прежнему властным лицом. Ему восемьдесят три. Он сам, заранее, продиктовал, как его повезут в землю: гроб — простой, деревянный, по образцу солдатского, выкрашенный жёлтой краской. Никакого балдахина. Простые дроги. Пара лошадей. И чтобы свезли его не в столицу, а домой, в Орёл, — туда, где лежат мать и сестра.
Через два дня улицы вокруг будут забиты людьми. Шапки снимают купцы и мастеровые, гимназисты, отставные артиллеристы в потёртых мундирах, дамы в трауре, простые мужики, которые приехали в Москву по делам и остались на похороны. Гроб от церкви Спаса на Божедомке до Серпуховской заставы поведут гренадеры Несвижского полка. Вдоль Невского проспекта в Петербурге в магазинных витринах в эти дни выставят его портреты — будто человек ненадолго ожил перед тем, как уйти насовсем.
И пока всё это будет происходить, где-то далеко за Тереком, в горных аулах это же имя помнят совсем иначе. Как имя человека, с которым пришли пожары и карательные отряды. Как рубец в семейной памяти, который будет передаваться внукам и правнукам.
Алексей Петрович Ермолов. Герой Бородино. Гроза персидского двора. Кумир солдат. И «проконсул Кавказа», после которого война в этих горах будет тянуться ещё почти полвека.
Кем он был на самом деле?
Я не историк по образованию. Я просто давно и въедливо копаюсь. И каждый раз, когда я думаю, что наконец-то нащупал «настоящего» Ермолова, картинка опять расползается. С одного края — последний богатырь екатерининского века, в палатке которого стоит одна солдатская кровать. С другого — человек, который сам, своей рукой, вписал в собственные «Записки» формулу: заставить чеченцев уводить в горы жён и детей «может один только пример ужаса». И обе картинки — одна и та же биография.
Эту статью я писал именно ради этой развилки. Не для того, чтобы поставить памятник или сорвать его. А чтобы попробовать понять, где у Ермолова кончается герой 1812 года и начинается человек, для которого жестокость становится инструментом. И почему обе стороны спора о нём — правы по-своему.
Поехали по порядку. Только сначала — про мальчика с книгой.
Мальчик, который читал Плутарха
Родился он в Москве в 1777 году, в семье мелкопоместного дворянина. Отец, Пётр Алексеевич, владел небольшим имением — около ста пятидесяти душ — в Мценском уезде Орловской губернии и в своё время служил управителем канцелярии у могущественного генерал-прокурора графа Самойлова. Мать, Мария Денисовна, в девичестве Давыдова, приходилась родной тёткой будущему партизану и поэту Денису Давыдову — родство, которое в XIX веке многое значило и не раз ещё аукнется в нашей истории.
Учился Алексей дома и в Благородном пансионе при Московском университете. И вот тут — первая важная деталь, без которой Ермолова вообще нельзя понять. С детства он зачитывался Плутархом. Не сказками, не приключениями — а жизнеописаниями Цезаря и Александра Македонского. Это не литературная картинка для красоты. Это объясняет всё. Ермолов всю жизнь будет строить себя по античной модели: лаконичная речь, подчёркнутое презрение к роскоши, римский жест, готовность в любой момент сказать вышестоящему правду в глаза и поплатиться. Он был, по сути, человеком, который читал Плутарха слишком серьёзно.
В гвардию, как было принято, его записали ребёнком. К пятнадцати годам он уже капитан. По меркам XVIII века это нормально, а вот по нашим — попробуйте представить пятнадцатилетнего капитана. Этот мир взрослеел рано.
Первая кровь и первая опала
Боевое крещение Ермолов получил в 1794 году, в Польше, под началом самого Александра Суворова. За храбрость при штурме предместий Варшавы — орден Святого Георгия 4-й степени из рук фельдмаршала. Через два года — Персидский поход, взятие Дербента, орден Святого Владимира. Карьера стремительно идёт в гору.
И тут — резкий обрыв.
В Смоленске у его старшего брата по матери, Александра Каховского, собирался кружок молодых офицеров. Читали Вольтера, переписывали стихи против Павла I, в разговорах звучали вещи, за которые в павловской России отправляли очень далеко. Сам Ермолов в этом кружке скорее сочувствующий, чем заводила, но при обыске у Каховского нашли его письмо, где он резко, очень по-ермоловски, отзывался о начальстве. Этого хватило. Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Допросы. И «царская милость»: ссылка в Кострому, без срока.
Степень его реальной вовлечённости в смоленский «канальский цех» историки до сих пор обсуждают. У современного биографа Владимира Лесина — Ермолов скорее «свой среди своих», но не заговорщик. У Лескова, который писал о нём ещё в XIX веке, — оскорблённый офицер, не имевший отношения к делу. Версия, которой я склонен ему верить, лежит где-то посередине: молодой подполковник, остро чувствовавший несправедливость, попал в одну сеть с теми, кто думал куда дальше, чем он сам.
В Костроме его ждал ещё один опальный — Матвей Платов. Тот самый, будущий граф, атаман Войска Донского, гроза французов. Они подружились, несмотря на разницу в возрасте, в чинах, во всём. Платов в шутку предлагал ему жениться на одной из своих дочерей. Ермолов отшучивался, брал у местного протоиерея уроки латыни, читал в подлиннике Цезаря и переводил его на русский. И, отдельная, очень человеческая деталь, учился играть на кларнете. Представьте: ссыльный артиллерийский подполковник, в провинциальной Костроме, латынь и кларнет.
Из этой ссылки выйдет совсем другой человек. Не просто храбрый офицер, а офицер с библиотекой в голове, остроумный, начитанный, опасный собеседник. Именно отсюда у будущего «солдафона» Ермолова возьмётся та странная интеллектуальная грань, за которую его потом будут любить Грибоедов, Пушкин, Денис Давыдов, Жуковский.
Из ссылки его вызволил Александр I — сразу после восшествия на престол в 1801 году.
Аустерлиц, Эйлау и Бородино
Дальше — десять лет почти непрерывной войны. Аустерлиц, Прейсиш-Эйлау, Гейльсберг. Ермолов из храброго ротного командира становится фигурой, которую знает вся армия. Он наводит порядок в русской артиллерии, сам пишет для неё практические правила, выстраивает школу конно-артиллерийских рот. Этим он будет гордиться больше многих орденов: пушка для него — не железо, а инструмент, которым нужно уметь думать.
К нему уже тогда прилипает репутация человека с очень острым языком. Молва приписывает ему знаменитую реплику в ответ на царский вопрос «чего просишь в награду?» — будто бы он сказал: «Произведите меня в немцы, государь». Документального подтверждения у этой фразы нет, и я её никому не выдам за документ. Но Ермолов, по свидетельствам современников, никогда от неё не отказывался. А в его случае — это почти признание авторства.
И вот — лето 1812 года. «Великая армия» Наполеона переходит Неман. Ермолов — начальник штаба 1-й Западной армии у Барклая де Толли. Витебск, Смоленск, отступление, ропот в войсках, смена главнокомандующего. Бородино.
Здесь нужно остановиться, потому что вокруг этого эпизода до сих пор ломаются копья, в том числе и в комментариях под статьями вроде этой.
В центре русской позиции — Курганная высота, та самая «батарея Раевского». В разгар сражения её ненадолго берут французы 30-го линейного полка генерала Бонами. И в этот момент рядом, почти случайно, оказываются двое: начальник штаба 1-й армии Ермолов и начальник всей русской артиллерии граф Кутайсов. Кутузов послал их на левый фланг. Они увидели, что в центре катастрофа, и развернулись.
Что было дальше — известно по нескольким независимым свидетельствам. Ермолов поднял в штыки 3-й батальон Уфимского пехотного полка, к нему присоединились егеря. Контратака. Рукопашная. Высоту отбивают. Бонами захвачен в плен — раненым. Молодой граф Кутайсов погибает в этом же бою; его тело так и не найдут. Сам Ермолов получает контузию.
Версия, что «один Ермолов всё спас», — это его собственная, мемуарная. Версия его хулителей, что «всё придумал», — тоже неправда. Контратаку независимо подтверждают и сам Раевский, и Беннигсен, и адъютант Барклая Левенштерн, и реляция Кутузова. Ермолов был не один. Но он был там. И именно его приказ поднял Уфимский батальон в штыки. Это редкий случай, когда факт и легенда совпадают примерно на семьдесят процентов, и это уже очень много.
За Бородино Барклай представил его к ордену Святого Георгия 2-й степени. Кутузов «срезал» представление до Анны 1-й степени. У них с Ермоловым были непростые отношения, и эту мелочную обиду Алексей Петрович не забудет.
Свою главную фразу о Бородино он сформулирует позже, уже в «Записках», и она войдёт во все хрестоматии: французская армия, скажет он, «расшиблась о русскую». Образ, который трудно улучшить.
Париж, Кульм и гренадеры, сбившиеся с шага
Заграничный поход 1813–1814 годов он пройдёт во главе союзной артиллерии. Будет Кульм, будет взятие Парижа. И будет ещё одна сцена, которую любят пересказывать, потому что в ней весь Ермолов.
Парад победителей в Париже. Гренадеры Ермолова из-за ошибки оркестра сбиваются с шага. Александр I в ярости, требует посадить нескольких офицеров на гауптвахту. И тогда Ермолов, по воспоминаниям современников, отвечает царю, почти буквально: гренадеры пришли сюда не для парадов, а для спасения Отечества и Европы.
Это очень рискованный ответ императору при свидетелях. И это очень в духе человека, который в детстве зачитывался Плутархом.
«Я медленно спешу»: Кавказ
В 1816 году Александр I делает Ермолову предложение, от которого тот не отказывается. Командир Отдельного Грузинского (с 1820 года — Кавказского) корпуса. Главноуправляющий гражданской частью в Грузии, Астраханской и Кавказской губерниях. И одновременно — чрезвычайный посол России в Персии. Под рукой одного человека оказывается власть от Кубани до Эривани и около шестидесяти тысяч штыков и сабель.
Очень скоро за ним закрепится определение, которое переживёт его на века, — «проконсул Кавказа». Это не комплимент и не оскорбление, а точный диагноз: человек с полномочиями римского наместника в отдалённой провинции, который там фактически сам себе император.
С первых же недель Ермолов начинает вести себя не как чиновник, а как наместник в самом римском смысле слова. Поездка в Персию 1817 года — отдельный сюжет, который нужно вписывать в учебники дипломатии. Шах Фетх-Али ждал, что Россия по-доброму вернёт часть земель, отошедших к ней по Гюлистанскому миру. Ермолов приехал со свитой в двести человек, держался при шахском дворе вызывающе и не уступил ни клочка. На встречу с одним из закавказских ханов, у которого свита была пятьсот человек, он, по преданию, явился в сопровождении пятерых, чтобы тот сразу понял, кто здесь кто. Письмо Александра Булгакова от августа 1818 года описывает, как персидский двор от ермоловского «ориентального слога» был до того потрясён, что всерьёз заподозрил в нём переодетого мусульманина. За эту поездку Ермолов получил чин генерала от инфантерии.
А вот дальше — самое интересное. И самое сложное.
Что он сделал хорошего
Если читать только «парадную» биографию Ермолова, кажется, что на Кавказе он только воевал. Это неправда. На Кавказе он, впервые за многие годы, занялся обустройством края с тем же яростным вниманием, с каким раньше выстраивал артиллерию.
Первое, что он сделал, — отменил «бессмысленную шагистику», то есть строевые учения, которыми по всей России в павловском стиле изводили солдат. Увеличил мясную и винную порции. Разрешил носить вместо неудобного кивера папаху, вместо шинели зимой — полушубок, вместо тяжёлого ранца на марше — холщовый мешок. Для солдата, который ходит по горным тропам, это вопрос не моды, а выживания. На сэкономленные посольские деньги построил в Тифлисе госпиталь.
Заложил крепости, которые позже стали городами: Грозную в 1818-м, Внезапную, Бурную, Нальчик. Прокладывал дороги, прорубал в лесах просеки, развивал курорты Кавказских Минеральных Вод, открывал школы, строил госпитали и квартиры для войск. Тем горцам, кто становился на мирный путь, открывал возможность учиться в военных заведениях империи и потом возвращаться на Кавказ уже офицерами русской армии.
Здесь, отдельная, очень характерная история. Ещё до его приезда на Кавказ, в феврале 1816 года, майор Грузинского гренадерского полка Павел Швецов, один из лучших боевых офицеров корпуса, возвращался из отпуска по дороге к Кизляру и попал в чеченскую засаду. Больше года он просидел в земляной яме. За него требовали сначала десять арб серебра, потом — двести пятьдесят тысяч рублей. По тем временам — сумма, от которой у правительства опускались руки. Однополчане и родные Швецова собирали деньги по всей России; в деле жертвовали даже солдаты. А пленник сидел в яме.
Прибыв на Кавказ, Ермолов первым делом запретил платить выкуп. И приказал вызвать всех кумыкских князей и владельцев, через чьи земли провезли пленника, посадить их в Кизлярскую крепость и объявить: если через десять дней Швецов не будет освобождён, все восемнадцать человек повиснут на бастионе. Арестованные князья быстро сбили требование чеченцев до десяти тысяч рублей. Ермолов отказался платить и эти деньги, по крайней мере, от имени русского правительства. Дальше началась тонкая комбинация: генерал тайно договорился с аварским ханом, чтобы тот формально выступил посредником и внёс выкуп «от себя». Швецова выпустили. И всем причастным стало понятно: новый наместник играет не по старым правилам.
В быту он оставался до неприличия скромен. Современники вспоминают: в его походной палатке стояла одна кровать, на которой генерал спал, завернувшись в шинель. Это был офицер, у которого личные вещи помещались в одну сумку — и он этим, в общем, гордился.
Цена метода. Дади-Юрт
А теперь — самый тяжёлый раздел. Без него любой рассказ о Ермолове будет неправдой.
Метод свой он сформулировал сам. В «Записках», объясняя, почему штурм таких аулов обходится так дорого, он пишет: чеченцы защищают свои семьи отчаянно, и «понудить их к удалению жён может один только пример ужаса». Это его собственные слова. Не клевета врагов.
Середина сентября 1819 года. Аул Дади-Юрт на правом берегу Терека — в «Записках» самого Ермолова он, к слову, зовётся по-своему: «Дадан-юрт» (У дореволюционных авторов встречаются оба написания; современная мемориальная норма — Дади-Юрт, и здесь я держусь её). По данным русского командования, оттуда выходили самые удачливые группы, нападавшие на казачьи поселения. Ермолов выбрал именно его, для наглядной демонстрации. В дореволюционной литературе, у Василия Потто и его последователей, этот аул потом так и будут называть — «искупительной жертвой». Приказ уходил генерал-майору Войска Донского Василию Сысоеву, походному атаману: окружить, предложить жителям добровольно уйти за Сунжу, в случае отказа — взять штурмом, не давая пощады.
Жители уйти отказались. Штурм начался на рассвете. Бой шёл многочасовой — настолько жестокий, что русский отряд потерял более четверти своего состава, был ранен и сам Сысоев. Аул из двухсот дворов был стёрт. Большинство жителей, включая женщин и детей, погибли. Около ста сорока уцелевших женщин и детей были выведены пленными.
И, ещё одна деталь, которую нельзя опустить. При переправе захваченных пленниц через Терек несколько десятков чеченских девушек бросились в реку вместе с конвоирами, не желая возвращаться в плен. В чеченской памяти эта переправа — отдельная страница. Именно в честь этих девушек в Чечне с 2009 года и установлен День чеченской женщины.
Я не буду описывать подробности. Не потому, что хочу что-то сгладить, а потому, что превращать чужую трагедию в аттракцион — это последнее, чего я хочу. Скажу иначе. На месте, где стоял Дади-Юрт, до сих пор сохранилось чеченское название «Мехкарий белла гечо» — «Брод, где погибли девушки». Место, про которое в Чечне рассказывают матери дочерям.
Тактически метод Ермолова сработал. Слух об уничтожении Дади-Юрта мгновенно облетел горы, и соседние аулы начали в спешке уводить семьи. Стратегически, и тут уже начинается серьёзный историографический спор, у этого «примера ужаса» оказалась очень длинная история.
Сторонники Ермолова — от Антона Керсновского в его «Истории русской армии» до части современных биографов — считают, что Кавказ XIX века иначе вообще не примирялся; что без жёсткости война растянулась бы ещё дольше; что именно Ермолов создал войска, с которыми позже воевал Паскевич. Критики — от чеченского историка Шахрудина Гапурова, чья книга «Чечня и Ермолов» (2006) построена на обширном архивном материале, до англичанина Джона Баддели, чья классическая работа The Russian Conquest of the Caucasus вышла ещё в 1908 году, — утверждают ровно обратное: именно «ермоловщина» сделала из локального противостояния многолетнюю войну, цементировала образ России как силы, с которой невозможен компромисс, и питала мюридизм и будущую эпоху Шамиля.
Версия красивая у каждой из сторон. И давайте честно: правы в каком-то смысле обе.
Что с этим делать сегодня — отдельный вопрос. Но историку (даже если он, как я, любитель-расследователь) важно не выбирать одну краску и не замазывать другую.
Тотай, Сюйда и кебинные жёны
Без этого раздела Ермолов превращается в плакат. А Ермолов плакатом не был.
Официально он никогда не был женат. По рассказам близких, объяснял это бедностью, что было полу-правдой, потому что и в богатые годы он предпочитал оставаться холостым. Зато на Кавказе он трижды вступил в так называемый кебинный брак — местный шариатский договор о временном супружестве с уплатой калыма. У шиитов эта форма (мут’а) была законной; у суннитов-кумыков — спорной, и часть кумыкских и чеченских историков до сих пор считает эти союзы по сути конкубинатом, прикрытым местным обычаем. Я это разногласие просто фиксирую, не выбирая сторону.
Об этих браках мы знаем главным образом благодаря публикации Адольфа Берже в «Русской старине» 1884 года. Первой была Сюйда, дочь Абдуллы из дагестанского селения Тарки. Она родила Ермолову сына Бахтияра, в крещении Виктора, который впоследствии станет генерал-лейтенантом русской артиллерии. Второй стала Тотай, дочь узденя Ака из аула Кака-Шура. Её родители, узнав о намерении Ермолова, попытались на скорую руку выдать её за односельчанина, но генерал всё равно увёз её в Тифлис, где она прожила с ним около семи лет. Их сыновья, Омар и Аллах-яр (в крещении Клавдий и Север), оба сделали в России военную карьеру и до конца жизни матери поддерживали её и навещали. Дочь Сатиат (Софья) осталась в Дагестане. О третьей жене, Султанум, известно мало; их сын Пётр умер в детстве.
Уже в Москве, в отставке, у Ермолова появится ещё один сын — Николай, рождённый от крепостной горничной по имени Марфа. Его Ермолов тоже признает, тоже воспитает, и Николай тоже дослужится до генерал-майора.
И вот здесь, важная вещь, которой обычно не пишут. Александр II, уже после смерти Ермолова, специальным указом признает всех его кебинных сыновей потомственными дворянами и законными его детьми. Каждому из них Ермолов оставит приличное состояние. Для XIX века, с его жёсткими сословными правилами, это поведение редкого человеческого качества.
Что я с этой историей делаю? Не романтизирую и не осуждаю. Просто фиксирую: человек, который писал о «примере ужаса» в чеченских аулах, в личной жизни честно заботился о женщинах, с которыми его связала судьба, и о детях, которых он от них имел. Это очень неудобное противоречие, и оно настоящее.
1825 год. Тень декабристов
К декабрю 1825 года Ермолов на Кавказе уже почти десять лет. Он — самостоятельная фигура, не вписанная в петербургские расклады. И именно поэтому для Николая I он сразу становится проблемой.
С декабристами Ермолов действительно был близок, но не как заговорщик. Его адъютантами в разные годы были декабристы Павел Граббе и Михаил Фонвизин. Он был в дружеских отношениях с Кондратием Рылеевым, Сергеем Волконским, Михаилом Орловым. Под его командованием на Кавказе служили будущие участники восстания. Прямых доказательств, что он сам участвовал в заговоре, не было ни тогда, ни сейчас. Но в Петербурге всерьёз обсуждали, и мы знаем это по нескольким независимым свидетельствам, что Ермолов во главе своего шестидесятитысячного корпуса вот-вот двинется на столицу. Сегодня это звучит как анекдот. В 1825-м это обсуждали взрослые серьёзные люди.
В 1826 году началась русско-персидская война. Николай I прислал на Кавказ Ивана Паскевича, формально «в помощь», фактически на смену. Ермолов всё понял мгновенно. 28 марта 1827 года последовал указ об увольнении его от всех должностей. В мае он выехал из Тифлиса в простой кибитке.
Ему было пятьдесят. Полный сил, опыта, славы. И, никому больше не нужный.
Дом на Пречистенке
Сначала он поселился в орловском имении отца, в Лукьянчикове. Занимался хозяйством, читал, изредка наезжал в Орёл. Позже перебрался в Москву, в собственный дом на Пречистенке, купленный у княгини Хованской.
И тут случилась, может быть, самая красивая из всех ермоловских историй. Дом на Пречистенке стал тем местом, куда «приходила вся Россия». Офицеры, литераторы, ветераны 1812-го, молодые военные, едущие на Кавказ, старые соратники, журналисты, иностранцы. Ермолов переплетал книги — это было его любимое занятие в отставке, собирал библиотеку, переписывался с историком Михаилом Погодиным, который потом издаст сборник материалов о нём. К нему ходил молодой Лев Толстой, собиравший в 1859 году материал для будущих военных вещей. Современники говорят, что когда Ермолов входил в зал, дамы вставали — не по протоколу, а сами.
В Крымскую войну, уже перевалив за семьдесят семь, он будет избран начальником Московского ополчения. Должность к тому моменту скорее почётная, но он согласится.
И до самой смерти будет следить за событиями и язвительно комментировать чужие победы. Когда речь зайдёт о Паскевиче и его кавказских лаврах, Ермолов, по записи современника, сравнит его с библейским Иисусом Навином, перед которым стены падали от трубного звука. И добавит: можно было бы, конечно, и людей сберечь, и денег потратить меньше.
В этом весь он. Старик в халате, уже почти памятник самому себе, а язык всё тот же.
Жёлтый гроб
Умер он в Москве 11 (23) апреля 1861 года, на 84-м году жизни. Манифест об освобождении крестьян к этому моменту уже был обнародован, всего за пять недель до его смерти. Последний русский XVIII век уходил в землю вслед за крепостным правом, которое отменяли буквально на его глазах.
Завещание его я уже приводил в начале. Гроб простой, деревянный, по образцу солдатского, выкрашенный жёлтой краской. Никаких военных почестей, никаких орденов на подушках, но «как это не зависит от меня, то предоставляю на этот счёт распорядиться, кому следует». Везти на простых дрогах, парой лошадей. Через Москву, потому что «старые товарищи артиллеристы, вероятно, не откажутся стащить меня». Похоронить в Орле, рядом с матерью и сестрой.
Завещание исполнили. Сыновья, те самые, кебинные, теперь уже признанные дворяне и офицеры русской армии, везли гроб от Москвы до Орла. Орловцы попросили задержать погребение, чтобы успеть проститься. Площадь перед Троицкой кладбищенской церковью и все прилегающие улицы были забиты людьми. Через шесть лет, в 1867-м, над его могилой, на средства, выделенные Александром II «в память великих заслуг», построят особый придел.
Жёлтый солдатский гроб старика, который читал Плутарха и думал, что строит свою жизнь по Цезарю, — это, в общем, последний и самый точный его жест. Очень римский. Очень одинокий. И очень человеческий.
Что с этим делать нам — здесь и сейчас
История — это люди. Даты — это только координаты.
Я не собираюсь решать за читателя, кем «на самом деле» был Алексей Петрович Ермолов. Любой простой ответ здесь будет враньём — в обе стороны. Он действительно был храбрым офицером, который не прятался за спинами солдат, и действительно заботился о людях своего корпуса так, как мало кто из его современников. Он действительно построил Грозную, Нальчик, госпитали, дороги, школы. И он же, собственной рукой, вписал в свою биографию эпизоды вроде Дади-Юрта, после которых на Кавказе его имя живёт в памяти совсем иначе, чем в Москве и Орле.
Можно ли судить его по меркам нашего века? Скорее нет — это всегда нечестная игра. Можно ли делать вид, что у его «методов» не было конкретной человеческой цены? Тоже нет. Честно — это удержать в голове обе картинки одновременно. Не выбирая, какая удобнее.
И вот вам мой настоящий вопрос — не для красивого финала, а правда. Где для вас проходит граница: там, где кончается герой Бородино, отбивающий батарею Раевского, и начинается «проконсул», у которого «пример ужаса» становится регулярным инструментом? И, может быть, ещё важнее: возможно ли вообще оценивать людей XIX века по нашим сегодняшним правилам, или это в обе стороны нечестно?
Если я где-то ошибся, то поправьте, только с источником: так интереснее.