Дом уже разбирали на брёвна. Солдаты с топорами деловито выламывали стены — нужен материал для укреплений. На пригорке, где он мальчишкой гонял борзых и слушал рассказы отца о суворовских походах, теперь копали артиллерийскую позицию.
Подполковник Денис Давыдов стоял посреди собственного детства и смотрел, как оно превращается в редут.
Деревня называлась Бородино. Через пять дней здесь произойдёт сражение, которое войдёт в учебники всего мира. И его родительский дом сгорит в этом огне без остатка.
Ему тридцать два. Невысокий, курносый, с носом-пуговкой — совсем не похож на парадного героя. Но за плечами три войны, золотая сабля «За храбрость», слава поэта и репутация человека, который добивается своего любыми способами. Впереди — разговор, который либо сделает его легендой, либо погубит.
Давыдов пришёл к князю Багратиону с идеей, которую многие считали безумием: уйти в тыл к французам с горсткой людей и бить их там, где не ждут. Не в открытом бою — исподтишка. Налетать на обозы, хватать курьеров, жечь склады. И исчезать.
Кутузов сомневался. Выделил «на пробу» пятьдесят гусар и восемьдесят казаков. Сто тридцать человек против армии в полмиллиона.
Справедливости ради: Давыдов не изобрёл партизанскую войну и не был первым. За месяц до него, по приказу Барклая-де-Толли, в тыл французам ушёл отряд генерала Винцингероде — больше тысячи человек. Были Сеславин, Фигнер, Дорохов.
Но именно Давыдов стал символом. Лицом партизанской войны 1812 года.
Почему он, а не другие? Ответ — в этой истории.
Мальчик, которого благословил Суворов
Полтавский легкоконный полк выстроился для смотра. Инспектировал сам Александр Васильевич Суворов — живая легенда, человек, не проигравший ни одного сражения. Командовал полком бригадир Василий Давыдов. А между офицерами крутился его девятилетний сын — вихрастый, носатый, с глазами, в которых плясали черти.
Суворов заметил мальчишку. Подозвал.
— Любишь ли ты солдат, друг мой?
Денис ответил мгновенно, без тени смущения:
— Я люблю графа Суворова; в нём всё — и солдаты, и победа, и слава!
Старый полководец рассмеялся:
— Помилуй Бог, какой удалой! Это будет военный человек. Я не умру, а он уже три сражения выиграет!
Что было дальше, Давыдов потом описал сам — в шутливой автобиографии, которую выдал за сочинение «сослуживца»: «Маленький повеса бросил псалтырь, замахал саблею, выколол глаз дядьке, проткнул шлык няне и отрубил хвост борзой собаке, думая тем исполнить пророчество великого человека».
Розга, впрочем, быстро вернула его к учёбе.
А потом благополучие кончилось. Умерла Екатерина, на престол взошёл Павел, ненавидевший Суворова. Ревизия полка нашла недостачу — сто тысяч рублей. Отца уволили, обязали выплатить долг. Пришлось продать имение.
Когда выбрались из нищеты, купили небольшую подмосковную деревню.
Ту самую — Бородино.
Как вылететь из гвардии за стихи
В кавалергарды Давыдов попал с боем. Проблема была прозаическая — рост. Гвардейцы-кавалергарды — рослые красавцы, парадная витрина империи. А тут является семнадцатилетний юноша, которому, по его собственным словам, «привязали к огромному палашу, опустили в глубокие ботфорты и покрыли святилище поэтического гения мукою и треугольною шляпой».
Дежурный офицер отказался его принять. Давыдов не ушёл. Обаянием, остроумием и, как ни странно, скромностью он убедил начальство изменить решение.
Через год — первый офицерский чин.
Через два — изгнание.
За стихи.
Молодой корнет сочинял басни, в которых современники без труда узнавали первых лиц государства. В «Орлице, Турухтане и Тетереве» читались Екатерина II (мудрая Орлица), Павел I (глупый и жестокий Турухтан) и Александр I («выбранный» птицами Тетерев). Списки расходились по Петербургу быстрее, чем полиция успевала их изымать.
Давыдова перевели в армейский Белорусский гусарский полк. Для кавалергарда — наказание хуже некуда. Так поступали с трусами, казнокрадами и шулерами.
Он не унывал. Наоборот — расцвёл. Гусарская вольница оказалась ему по душе. Завёл дружбу с поручиком Бурцовым, принялся сочинять «зачашные песни» — о попойках, мазурках, лихих атаках и прекрасных полячках.
Стихи сделали его знаменитым. И создали образ бесшабашного гуляки, который преследовал всю жизнь.
Вот только образ был маской. Друг Давыдова, поэт Вяземский, позже напишет: «Радушный и приятный собеседник, он на самом деле был довольно скромен и трезв. Умён он был, а пьяным не бывал».
Когда много лет спустя мать его невесты прочитала гусарские стихи, она хотела отказать жениху. Друзьям пришлось убеждать: поэт и человек — не одно и то же.
Человек, который ворвался к фельдмаршалу ночью
Гвардия сражалась с французами — а Белорусский полк торчал в тылу. Младший брат Евдоким, застенчивый мальчик, которому Суворов предсказал гражданскую карьеру, бросил службу в архиве, записался в кавалергарды и успел отличиться под Аустерлицем. Был пять раз ранен, попал в плен — и с ним лично беседовал Наполеон! Об этом писали европейские газеты.
Пророчество Суворова дало сбой: не тот брат первым прославился.
А Денис, которому обещали три сражения, сидел в Киевской губернии.
Он не выдержал.
В ноябре 1806 года Давыдов ночью проник в дом вновь назначенного главнокомандующего фельдмаршала Каменского и потребовал отправить его на фронт. По слухам, старик в ночном колпаке едва не умер от страха. Каменского сняли с должности через несколько дней — говорили, он повредился рассудком.
Связь с визитом Давыдова, конечно, анекдотическая. Но сам анекдот дошёл до фаворитки императора Марии Нарышкиной. Она посмеялась — и замолвила слово «о бедном гусаре».
Давыдов получил назначение адъютантом к князю Багратиону.
Тут его ждала новая проблема. Дело в том, что Денис в своих стихах не раз высмеивал знаменитый длинный нос генерала.
При первой встрече Багратион не упустил случая заметить:
— Вот тот, кто потешался над моим носом!
Давыдов не растерялся:
— Ваше сиятельство, я писал о вашем носе исключительно из зависти. У меня самого носа почти нет.
Шутка Багратиону понравилась. С тех пор, когда ему докладывали, что «враг на носу», он обязательно уточнял: «На чьём носу? Если на моём — можно ещё отобедать. А если на Денисовом — по коням!»
Здесь начинается настоящая военная биография.
Прусская кампания 1806–1807. Финская война 1808–1809. Турецкая война 1809–1812. Давыдов прошёл школу под командованием лучших русских генералов. Получил ордена, золотую саблю «За храбрость», опыт — и понимание того, как на самом деле устроена война.
«Мирная и покойная жизнь никогда мне ничего не внушает, — напишет он позже. — Мне надо потрясения моральные, и сильные потрясения».
Потрясение, которое сделало его легендой, приближалось.
Когда свои чуть не убили
Накануне Бородино Давыдов получил свои сто тридцать человек и ушёл в тыл французской армии. Это был последний приказ, который подписал Багратион — через несколько дней он получит смертельное ранение.
Первые сутки едва не стали последними.
Ночью отряд наткнулся на деревню. Крестьяне схватились за вилы и топоры — и едва не прикончили партизан. Логика мужиков была железной: говорит по-французски, одет в непонятную форму, при нём люди с саблями. Значит — враг.
Давыдов понял проблему мгновенно.
Отпустил бороду. Надел крестьянский кафтан. Вместо ордена Святой Анны повесил на грудь образ Николая Чудотворца. И заговорил с мужиками на их языке — без французских словечек, которыми щеголяло тогдашнее дворянство.
«Тогда я на опыте узнал, — писал он, — что в народной войне должно не только говорить языком черни, но приноравливаться к ней, к её обычаям и её одежде».
Это была не просто маскировка. Давыдов одним из первых среди русских офицеров осознал: война с Наполеоном — не дуэль двух армий. Это столкновение народов. И чтобы народ воевал на твоей стороне, нужно стать для него своим.
Крестьяне начали приходить сами. Приносили сведения о французских обозах. Просили оружие. Он раздавал им трофейные ружья — штабные потом ужасались: а вдруг новая пугачёвщина?
Давыдов не боялся. Он понимал этих людей.
Награда за голову
Первый рейд: разгромлен французский транспорт, захвачено тридцать повозок с провиантом, взято в плен 119 солдат и два офицера.
Потом — ещё. И ещё.
К октябрю счёт шёл на сотни убитых и пленных французов. Отряд Давыдова захватывал обозы, освобождал русских пленных, перехватывал курьеров с донесениями.
Французское командование отреагировало жёстко. Партизан приказали не брать в плен — расстреливать на месте. За головы командиров летучих отрядов назначили награды. Для поимки Давыдова, по его собственным запискам, выделили специальный отряд в две тысячи кавалеристов.
Оговорюсь: Давыдов в мемуарах иногда приукрашивал. Другие партизанские командиры потом обижались, что он «забывал упомянуть товарищей». Генерал Винцингероде — тот самый, чей отряд был создан на месяц раньше давыдовского — публично обвинял поэта в преувеличениях.
Сам Давыдов отвечал с обезоруживающей прямотой: «Благо есть что про себя сказать, почему не говорить?»
Но масштаб его действий подтверждён независимыми источниками. Партизанская тактика работала: стремительный удар, пока враг не опомнился, — и немедленный отход. Постоянное движение. Никогда не ночевать дважды в одном месте.
В конце октября Давыдов вместе с Сеславиным, Фигнером и Орловым-Денисовым окружил под Ляховом бригаду генерала Ожеро — и взял в плен две тысячи человек вместе с генералом.
Кутузов написал: «Победа сия тем более знаменита, что в первый раз в продолжение нынешней кампании неприятельский корпус положил перед нами оружие».
Гуманность как выбор
Здесь нужно сказать о том, что отличало Давыдова от некоторых товарищей по оружию.
Александр Фигнер — храбрец, разведчик, проникавший в занятую французами Москву под видом итальянца — был печально знаменит жестокостью. По воспоминаниям современников, он расстреливал пленных десятками. Николай Муравьёв писал: Фигнер «собственноручно убивал их из пистолета одного после другого».
Давыдов относился к этому иначе. В записках он прямо осуждал «варварства» Фигнера: «В нём открывалось нечто сатаническое». Сам он пленных отправлял в штаб. Не из мягкосердечия — из расчёта.
Давыдов понимал: партизанская война — это не только тактика, но и репутация. Зверства озлобляют врага и пятнают честь победителя.
И ещё деталь. Заняв Гродно, Давыдов передал охрану порядка местному еврейскому кагалу. В записках он отмечал: евреи Белоруссии и Литвы «были столь преданы нам, что во всё время не хотели служить неприятелю в качестве лазутчиков и весьма часто сообщали нам важнейшие сведения о нём».
Умение ценить союзников — независимо от их происхождения — было редкостью в ту эпоху.
Город, взятый без единого выстрела
Декабрь 1812 года. Гродно.
Кутузов приказал взять город «более через дружелюбные переговоры, нежели посредством оружия». Задача выглядела невыполнимой: в городе стоял гарнизон из четырёх тысяч солдат при тридцати орудиях. У Давыдова — несколько сотен измотанных кавалеристов.
Он начал переговоры. Блефовал, торговался, давил на психику. Создавал впечатление, что за его спиной — вся русская армия. Французы нервничали. Они знали имя этого человека.
9 декабря гарнизон ушёл без боя.
Гродно стал триумфом. Но следующий город едва не стал катастрофой.
Проклятый городишко
Март 1813 года. Заграничный поход. Отряд Давыдова — около пятисот кавалеристов — движется в авангарде корпуса генерала Винцингероде.
Впереди — Дрезден. В городе — пять тысяч французов.
Давыдов не стал ждать подхода основных сил. Приказал казакам разжечь на берегу Эльбы множество костров. Ночью огни создавали впечатление огромной армии. Утром — парламентёр: русские готовы к штурму, но предлагают мир.
Французский генерал Дюрют поверил. Или сделал вид, что поверил. Пятитысячный гарнизон отступил. Пятьсот казаков торжественно вошли в Дрезден.
А потом приехал Винцингероде.
Генерал был в бешенстве. Давыдов действовал без приказа! Самоуправство! Переговоры с врагом запрещены! Под суд!
Давыдова отстранили от командования. Дело дошло до императора.
Александр I произнёс фразу, ставшую крылатой: «Победителя не судят».
Давыдова оправдали. Но отряд к тому времени уже распустили.
История с Дрезденом преследовала его до конца жизни. Двадцать три года спустя, в письме к Пушкину, он признавался: «Я до сих пор в дураках от этого проклятого городишка».
Три женщины
Первая серьёзная любовь — Лиза Злотницкая, красавица-полячка. Давыдов был готов жениться. Отец невесты поставил условия, Денис бросился хлопотать по инстанциям. Пока он занимался бумагами, ветреная Лиза передумала.
Вторая — Софья Чиркова, дочь покойного генерала. Ей двадцать четыре, ему тридцать пять. Давыдов сделал предложение.
И тут вмешалась будущая тёща.
Мать Софьи прочитала стихи будущего зятя. «Зачашные песни», гусарские вольности. Вердикт: пьяница, кутила, распутник. Отказать.
Друзьям пришлось ручаться за Давыдова головой. Убеждать, что поэт и человек — разные люди. Еле уговорили.
Свадьба состоялась в апреле 1819 года. И выяснилось, что лихой гусар — отличный семьянин. Девять детей. Хозяйство передал жене с радостью. Военная служба стала тяготить — рвался домой.
А потом случилась Евгения Золотарёва.
Последняя любовь
Пенза, зима 1833 года. Давыдову под пятьдесят — генерал-лейтенант в отставке, знаменитый поэт, почтенный отец семейства. На балу в Дворянском собрании он встречает двадцатитрёхлетнюю племянницу своего боевого товарища.
Давыдов влюбился так, как не влюблялся никогда.
«Знаешь ли, что струны сердца моего опять прозвучали? — писал он Пушкину. — На днях я написал много стихов, так и брызгало ими. Я, право, думал, что рассудок во мне так разжирел, что вытеснил последнюю поэзию; не тут-то было…»
За три года он написал восемнадцать стихотворений — лучшее, что вышло из-под его пера. «Золотарёвский цикл» — вершина его любовной лирики.
«Я вас люблю так, как любить вас должно: / Наперекор судьбы и сплетней городских, / Наперекор, быть может, вас самих, / Томящих жизнь мою жестоко и безбожно».
О романе судачила вся Пенза. Местный литератор вывел Давыдова в сатирической пьесе — «партизан-подагрик», влюблённый старик.
Софья узнала. Был тяжёлый разговор.
Давыдов выбрал семью.
«Мне осталось только прошлое, и всё оно заключается в этих письмах, которые я вам писал в течение двух с половиной лет счастья», — написал он Евгении в прощальном письме.
Золотарёва вышла замуж за помещика Мацнева.
После разрыва Давыдов не написал ни строчки стихов.
Опытный теоретик партизанской войны
Последние годы — имение Верхняя Маза под Сызранью. Винокуренный завод, лошади, охота. Переписка с Пушкиным, Жуковским, Вяземским.
И работа над книгой, которая переживёт его на столетие.
В 1821 году вышел «Опыт теории партизанских действий» — первый в России (и один из первых в мире) теоретический труд о партизанской войне. Давыдов систематизировал то, чему научился на практике: организация отрядов, тактика налётов, работа с населением, разведка, снабжение.
В XX веке эту книгу изучал Илья Старинов — легендарный советский диверсант, которого называли «дедушкой спецназа». В «Записках диверсанта» он писал: Давыдов дал «классическое определение партизанской войны». Многие положения труда 1821 года «не потеряли значения и в наше время».
Давыдов также первым выступил против версии о том, что Наполеона победили «русские морозы». В статье «Мороз ли истребил французскую армию в 1812 году?» он доказывал: морозы ударили, когда великая армия уже была разбита. Её уничтожили русские солдаты, партизаны и народ — а не погода.
Эту мысль потом повторяли историки следующих поколений. Но первым сказал — Давыдов.
«Что-нибудь такое, что бы осталось надолго»
В какой-то момент он обратился к друзьям с необычной просьбой: написать ему некролог при жизни.
«Что-нибудь такое, что бы осталось надолго. Я этого стою: не как воин и поэт исключительно, но как одно из самых поэтических лиц русской армии».
Скромностью Давыдов не страдал. Впрочем, он был прав.
Последнее его дело — инициатива о перенесении праха Багратиона на Бородинское поле. Того самого Багратиона, который шутил про их носы, который поверил в идею партизанской войны, который подписал свой последний приказ — о создании отряда Давыдова.
Церемонию назначили на лето 1839 года.
Давыдов не дожил.
22 апреля он умер от апоплексического удара в своём кабинете. Пятьдесят четыре года.
Прах перевезли в Москву, похоронили на Новодевичьем кладбище.
Софья пережила мужа более чем на сорок лет.
Вместо послесловия
Давыдов не был первым партизаном — Винцингероде начал на месяц раньше. Не был самым результативным — у других счёт, возможно, больше. Не был и безупречным мемуаристом — приукрашивал, «забывал» упомянуть товарищей.
Но он сделал то, чего не сделал никто другой.
Превратил партизанскую войну из набора удачных налётов — в систему. Написал теорию, которую изучали полтора века спустя. Создал образ гусара-поэта, рубаки-философа — образ, который пережил и его, и его эпоху.
В «Войне и мире» Толстой вывел его под именем Денисова — с этим забавным «г'усаг'ским» выговором. Образ оказался точнее любого памятника.
Сбылось ли пророчество Суворова? Три сражения Давыдов точно выиграл. А может, тридцать три.
Сам он предпочитал другой счёт: «Имя моё во всех войнах торчит, как казацкая пика».
А как думаете вы: Давыдов стал легендой благодаря подвигам — или благодаря тому, что умел о них рассказать? И разве одно исключает другое?