Я проснулся в луже.
Сначала я подумал, что это кровь. Такое уже было - в первый месяц после развода я разбил стакан и порезал руку, но не заметил, потому что был пьян. Проснулся с засохшей коричневой полосой от запястья до локтя и долго смотрел на неё, не понимая, жив я или уже нет.
Но в этот раз было вино. Красное. Дешёвое. Оно впиталось в ковёр, и теперь пятно выглядело как карта неизвестной страны, в которой я не хотел бы жить.
Рядом со мной на полу спала девушка. Или женщина. Я не помнил её имени. Я не помнил, как она оказалась в моей квартире. Я не помнил вчерашний вечер целиком, только вспышки: бутылка, тост, чей-то смех, потом темнота. И ещё почему-то кусок пиццы на люстре. Я так и не понял, как он туда попал.
На кухне кто-то был. Я услышал голоса - мужские. Двое. Они гремели посудой и, кажется, ели мой хлеб. Я не пошёл проверять. Я просто сидел на полу, смотрел на свои босые ноги и думал: «Как я сюда попал?»
Не в смысле «как оказался на полу». А в смысле «как моя жизнь превратилась в это?»
Ответ я знал. Но не хотел себе признаваться.
***
Всё началось полгода назад.
Развод оформили быстро. Света не спорила. Она вообще выглядела так, будто ждала этого дня - сидела напротив меня в загсе, спокойная. Она подписала бумаги, даже не прочитав. Я смотрел на её руки: на безымянном пальце больше не было кольца. Она сняла его ещё до родов. Я тогда не придал значения.
— Ты ненавидишь меня? — спросила она.
— Нет.
— А что?
— Ничего.
Это была правда. Я не чувствовал ничего. Пустота. Такая огромная и тихая, что я боялся в неё упасть. Или она уже упала в меня.
Она уехала к матери. Потом вышла замуж за Димку. Потом они переехали в другой город. Я узнал об этом от общего знакомого, который случайно обмолвился в баре. Я кивнул, допил пиво и заказал ещё. И ещё. И ещё.
В ту ночь я впервые напился в одиночку. Дома. Сидя на кухне. Я смотрел на пустой стул напротив и пытался представить, что она всё ещё здесь. Не получилось. Тогда я достал телефон и начал листать контакты.
Кто-то из старых друзей, тот, кто успел узнать про развод, написал: «Слышал, ты свободен? Выходи, отметим».
Я вышел. И не вернулся.
***
Месяц первый.
Бар. Музыка. Ещё бар. Знакомства. Я быстро понял, что женщины любят страдальцев. Достаточно было рассказать историю: как меня предали, как я узнал об измене в роддоме, как чужая дочь смотрела на меня чужими глазами, и они готовы были меня жалеть. А жалеть они умели через постель.
Я не горжусь этим. Я просто констатирую факты.
Их лица сливались. Я помню только фрагменты: рыжие волосы на подушке, татуировка на лопатке, шрам над губой, запах чужих духов, который оставался в квартире по утрам. Я не запоминал имён. Я называл их «ты» и надеялся, что они не заметят.
Иногда они спрашивали: «Ты её любил?»
Я отвечал: «Не хочу об этом говорить».
Они кивали и лезли целоваться. Им было всё равно. Им нужен был герой их маленькой драмы, а я нуждался в том, чтобы хоть на минуту забыть, что я один.
Но забыть не получалось.
После становилось только хуже. Тишина в комнате становилась громче. Я лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как пустота внутри меня расширяется. Она была как чёрная дыра, чем больше я пытался её заполнить, тем больше она становилась.
***
Месяц второй.
Я перестал ходить в бар. Бар пришёл ко мне.
Квартира превратилась в проходной двор. Кто-то приносил бутылки. Кто-то приводил женщин. Я не спрашивал. Я просто открывал дверь и говорил: «Проходите».
Соседи писали жалобы. Участковый приходил два раза. Я обещал быть тише и не выполнял обещание.
На работе сделали замечание. Потом ещё одно. Потом вызвали к директору.
— Ты в порядке? — спросил директор. Пожилой мужчина, который прошёл через развод сам. Он смотрел на меня без осуждения. Почти с сочувствием.
— В полном, — сказал я.
Он не поверил. Но увольнять не стал. Дал неделю отпуска. Сказал: «Приди в себя».
Я пришёл домой и открыл новую бутылку.
***
Кульминация случилась в понедельник.
Я проснулся на полу. В луже вина. Рядом спала девушка, имени которой я не помнил. На кухне двое парней доедали мой хлеб. На люстре висел кусок пиццы.
Я встал. Прошёл на кухню. Посмотрел на парней. Они замерли.
— Валите! — проорал я.
Они ушли без слов. Девушка проснулась от шума, посмотрела на меня мутными глазами, что-то спросила. Я не ответил. Она оделась и ушла. Я остался один.
Я прошёл в ванную. Посмотрел в зеркало. На меня смотрел незнакомый человек. Опухшее лицо. Синяки под глазами. Небритая щетина, в которой застряли крошки. Глаза пустые, как у рыбы на рынке.
Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Я не знал, от алкоголя или от страха.
Я вернулся в комнату. Сел на пол. И заплакал.
Я не плакал после развода, даже когда узнал правду. Даже когда подписывал бумаги. Даже когда мать звонила и говорила: «Сынок, Димка сделал ей предложение». Я держался. Я думал, что если не плакать, то боли не будет. Что можно перетерпеть. Переждать. Как бурю.
Но буря не проходила. Она сидела во мне. И теперь выходила наружу солёной водой, которая текла по моему лицу, смешиваясь с вином на ковре.
Я сидел на полу в пустой квартире, плакал и не мог остановиться. По дочери, которую никогда не назову своей, по другу, которого больше нет, по себе - тому прежнему, который верил в любовь и не знал, что такое проснуться в луже вина в понедельник утром.
Потом встал. Открыл холодильник. Там была только половина лимона и старая горчица.
Я закрыл холодильник и принял душ. Горячий. Долгий. Стоял под водой и смотрел, как грязь стекает в слив. Вместе с ней стекало что-то ещё. Может быть, остатки того человека, которым я был.
Когда я вышел из душа, было уже темно. Я не включил свет. Сел на подоконник, открыл окно. Вдохнул холодный воздух. Был апрель, в городе пахло сыростью, пошел дождь со снегом –надеюсь прощальный выверт зимы.
И тогда я принял решение.
Я купил палатку в спортивном магазине. И спальник. И горелку. И походную аптечку. Продавец смотрел на меня с уважением, наверное, принял за опытного туриста. Я не стал его разубеждать.
— В горы? — спросил он.
— В лес, — сказал я. — Подальше от людей.
Он понимающе, завистливо кивнул. Ему тоже хотелось подальше от людей. Только он не уходил. А я ушёл.
Я выбрал место в трёх часах езды от города. Глухой лес, озеро, никакой связи. Я выключил телефон и положил его в бардачок. Не выкинул, я же не сумасшедший. Но выключил.
Первые два дня были прекрасны.
Я поставил палатку на берегу. Развёл костёр. Сварил суп из пакетика. Сидел, смотрел на воду и думал. Ни о чём. Просто смотрел. В городе я разучился смотреть, я всё время куда-то бежал, что-то делал, с кем-то был, что-то пил. А здесь можно было просто сидеть. И слушать. Тишину.
На второй день я поймал себя на мысли, что не вспоминал её. Совсем. Ни утром, когда проснулся от пения птиц (вместо будильника, это было странно и приятно), ни днём, когда чистил рыбу (я поймал одну маленькую, засмеялся и отпустил, поймал побольше), ни вечером, когда смотрел на звёзды. Их было так много, что голова кружилась.
«Я исцеляюсь», — подумал я. И чуть не рассмеялся вслух. Так пафосно. Так по-дурацки. Но ведь правда, исцеляюсь.
На третий день пошёл дождь.
Сначала я не придал значения. «Дождь это романтично», — подумал я и залез в палатку. Но палатка оказалась не самой лучшей. Или я не умел её натягивать. Или дождь был слишком сильным. Но через час внутри стало мокро. Ещё через час - Очень мокро! К вечеру я сидел в луже, укутанный в мокрый спальник, и дрожал.
Я пытался развести костёр. Дрова промокли. Я пытался зажечь горелку - газ закончился. Я сидел в темноте, под стук дождя по брезенту, и чувствовал, как холод забирается под кожу.
«Ничего, — думал я. — Я сильный. Я переживу».
На четвёртый день у меня поднялась температура.
Я не понял этого сразу. Сначала я просто чувствовал слабость. Потом озноб. Потом всё тело стало тяжёлым, как будто меня накрыли мокрым одеялом и сверху положили кирпичи.
Я выбрался из палатки. Дождь кончился, но небо было серым. Всё вокруг было серым. Лес, озеро, земля. И я серый.
Я понял, что надо ехать. Еле собрал палатку мокрыми руками - пальцы не слушались. Закинул рюкзак в машину. Сел за руль. И понял, что почти не помню дороги.
Я ехал наугад. Трясся на ухабах. Кашлял. Глотал таблетки из аптечки - они не помогали. Мне казалось, что я еду вечность.
Я влетел в город, когда уже смеркалось. Припарковался у своего дома. Вылез из машины. Сделал три шага. И упал прямо на газон у подъезда.
Меня нашла соседка снизу. Тётя Зина. Она возвращалась из магазина, увидела меня, лежащего лицом в траву, и закричала.
— Ты чего? Ты живой?
— Живой, — прохрипел я. — Помогите.
Она помогла. Довела до квартиры. Уложила в постель. Поставила чайник. Я лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как жар сжигает меня изнутри. Но странное дело - вместе с жаром уходило что-то ещё. Что-то, что сидело во мне полгода. Что-то, что я пытался утопить в вине, заглушить чужими голосами, забить чужими телами.
Оно уходило. Капля за каплей. Вместе с потом.
**
Я болел неделю.
Первые три дня я вообще не вставал с кровати. Пил чай с мёдом - тётя Зина приносила. Смотрел в потолок. Спал. Просыпался. Снова спал.
На четвёртый день я смог дойти до душа. Стоял под горячей водой и смотрел, как пар запотевает зеркало. Я был худым. Бледным. С синяками под глазами. Но я был чистым, в прямом и переносном смысле.
На пятый день я включил телевизор. Старый фильм. Комедия. Я смеялся. На шестой день я приготовил себе нормальную еду - макароны по-флотски. Самые простые в мире, но мне казалось, что я ем божественную пищу.
На седьмой день я вышел на улицу.
Город преобразился - грязный и серый стал вдруг чистым и светлым. Я шёл по улице, вдыхал воздух и чувствовал, как лёгкие наполняются чем-то новым. Не кислородом. Жизнью.
Я зашёл в кафе. Заказал кофе. Сел у окна.
Мимо проходили люди. Пары. Семьи с детьми. Одиночки. Все куда-то спешили. А я сидел и никуда не спешил. Я просто пил кофе и смотрел на людей.
И вдруг я понял: я не вспоминал её. Совсем. Ни утром, когда брился. Ни днём, когда стоял в душе. Ни сейчас, когда смотрел на улицу.
Я попытался вспомнить её лицо. И не смог. Я помнил, что оно было. Но детали стёрлись. Цвет глаз. Линия губ. Звук смеха. Всё ушло. Осталось только чувство - смутное, как сон, который пытаешься вспомнить через минуту после пробуждения.
***
Теперь я живу иначе.
Я не хожу в бары. Не привожу домой незнакомых женщин. Не пью в одиночку. Не пытаюсь заполнить пустоту.
Я просто живу.
Работаю. Гуляю. Сплю. Смотрю кино. Готовлю ужин на одного. Хожу в кино на вечерние сеансы - в зале почти никого, можно выбирать любое место. Читаю книги. Перестал читать после развода - теперь снова начал.
Одиночество не ушло. Оно осталось. Но теперь оно не враг. Оно просто сосед. Тихий, незаметный, который не лезет в душу. Иногда мы сидим на кухне вместе: я и моё одиночество. Пьём чай. Молчим. Нам хорошо вдвоём.
На днях позвонил друг, тот самый, с которого всё началось. Сказал: «Ты выздоровел. Выходи, познакомлю с отличной девушкой».
Я подумал. И сказал: «Не надо».
— Ты чего? — удивился он. — Боишься?
— Нет, — сказал я. — Не боюсь. Просто не хочу. Мне и так хорошо.
Он не понял. Решил, что я ещё не отошёл. Что мне нужно время. Что я всё ещё страдаю.
Я не стал спорить.
Потому что объяснить, что можно быть счастливым без кого-то, невозможно тому, кто никогда не был несчастным с кем-то.
Я допил кофе. Поставил кружку в раковину. Выключил свет. Лёг в постель. Один. В пустой квартире.
И заснул без снов.