Он держал дочь впервые.
Три килограмма двести. Она пахла молоком и чем-то далёким, тем, что он когда-то забыл, а сейчас вдруг вспомнил - запах утра в доме его бабушки, когда за окном ещё темно, а ты маленький и мир не разбит на куски.
— Какая хорошенькая девочка, — сказала его мать. Она стояла рядом, опираясь на спинку кровати, и у неё дрожали пальцы. — Наташенька, молодец, спасибо за внучку!
Жена улыбнулась с больничной подушки. Бледная. Счастливая. Измученная.
Он смотрел на девочку. Смотрел долго и что-то шевелилось в глубине, на самом дне.
— Света, — позвал он. Голос был спокойным. — Света, посмотри на неё.
— Я вижу, — жена приподнялась на локтях. — Что-то не так?
— Посмотри внимательно!
Мать замерла. Она знала сына, знала эту интонацию.
Девочка открыла глаза. Серые. Совершенно круглые. С длинными ресницами, которые доставали до самых бровей — смешно, не по-младенчески.
Русые волосы. Он вспомнил, каким родился сам — чёрный пух, как у цыганёнка. Отец еще шутил, что в роддоме перепутали.
— Ой, она похожа на... — мать осеклась.
Он закончил за неё:
— На Димку. Моего друга Димку.
В палате стало тихо. Настолько, что слышно было, как в коридоре катится тележка и медсестра переговариваются на посту.
— Что ты несёшь, — жена попыталась рассмеяться, но смех получился с хрипом. — Она только родилась, дети все на одно лицо.
— У него такие же глаза как у Димки. И такая же линия рта и нос. — Он шагнул к кровати. — Ты хочешь сказать, я не вижу? Я знаю Димку двадцать лет. Я знаю его лицо лучше, чем своё. Девочка его маленькая ксерокопия.
Мать заохала, достала из сумки коробочку с таб.-ле.-тками, положила половину под язык.
— Сынок, может, не сейчас?
— Мама, выйди.
— Я не выйду.
— Мама, выйди, посиди там, мне нужно с глазу на глаз переговорить с женой.
Она вышла, села на стул в коридоре, прижала руку к груди, пыталась прислушаться.
Он положил девочку в кроватку. Осторожно. Как стеклянную. Потом повернулся к жене.
— Рассказывай.
— Нечего рассказывать, не выдумывай.
— Рассказывай, Света. Я вижу по твоим глазам, что я прав!
Она заплакала. Не истерично, не громко, просто слёзы потекли сами, и она даже не вытирала их.
— Это был всего лишь один раз, — сказала она. — Один. Я не хотела, не планировала. Я не помню почти ничего.
— Когда это произошло?
— На твой день рождения.
Он закрыл глаза.
Девять месяцев назад. Суббота. Квартира полна гостей. Он помнил, как резал торт, как Димка хлопнул его по плечу и сказал тост: «С днем рождения!». Потом пили ещё. Потом он отрубился. Потому что всегда отрубался первым. Потому что не умел пить.
— Я уснул.
— Да.
— И что дальше? Вы остались одни?
— Почти все разошлись. Только Димка помогал мне убрать со стола. Мы допили вино. Потом он налил ещё. Я не помню, как... я не помню момента. Я проснулась утром на диване в гостиной. Он спал рядом. Одежда была... не на мне. Я его разбудила и выпроводила, ты все еще спал…
Он слушал и чувствовал, как внутри что-то отмирает. Не сразу. По кусочкам. Сначала ушла злость. Потом обида. Потом боль. Осталась пустота. Такая, какая бывает в заброшенном доме, когда из него вынесли всю мебель и даже звук шагов кажется чужим.
— И ты сделала вид, что ничего не было…
— Боялась.
— Ты боялась почти год. Ты забеременела. Ты носила её девять месяцев. Ты каждое утро смотрела мне в глаза и говорила «доброе утро, любимый». И ты боялась.
— Я молилась. — Она всхлипнула. — Каждый день. Я молилась, чтобы она была от тебя. Я убедила себя, что это возможно. Один раз - это же не гарантия. Я думала, вдруг повезёт. Вдруг природа сделает так, что будет твоя. Я так хотела, чтобы твоя.
— Не получилось.
— Не получилось.
Он сел на край кровати. Жена протянула руку, он не взял.
— Как ты могла? — спросил он. Не громко. Почти шёпотом. — А ведь ты пришла ко мне на следующую ночь, были иннициатором… Ты же пришла. Ты обнимала меня. Ты говорила, что хочешь ребёнка.
— Я хотела, и давно, ты же знаешь.
— От него!
— От тебя.
— Ты хотела, чтобы я растил чужого ребёнка и не знал.
— Я хотела, чтобы мы были семьёй.
Он встал. Подошёл к окну. На улице был серый ноябрьский день. Листья уже сгнили, снег ещё не выпал. Самое нелюбимое время года.
— Я подам на развод, — сказал он. — Завтра.
— Пожалуйста, не сейчас. Я только родила. Я не могу.
— Ты могла всё изменить. Всё это ты могла. А сейчас я не могу смотреть на тебя.
Он вышел в коридор. Мать сидела на стуле, прижимая к груди сумку. Глаза красные, со слезами.
— Поехали, — сказал он.
— Сынок...
— Поехали, мама.
Она не стала спорить. Пошла за ним. В лифте она взяла его за руку. Он не отнял.
***
Вскоре он сидел в кабинете у Димки. Кожаный диван, кофемашина, на стене диплом в раме. Друг детства.
— Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал он.
— Зачем?
— Света родила.
— О! Поздравляю!
— Не придуривайся, это твоя дочь!
— Что???
Димка не играл в непонимание. Он действительно не понимал.
— Она родила. Девочка. Твоя.
Димка молчал. Долго. Потом поднял глаза.
— Я не знал... Она мне не говорила.
— А знал бы, то что?
— Не знаю. — Димка помялся. — Я люблю её, давно. Скрывал. Я не хотел. Тот вечер... мы напились. Я не смог сдержаться.
— Ты с моей женой в моей квартире, когда я спал в соседней комнате.
— Я знаю. Я ненавижу себя за это.
— Недостаточно сильно.
Димка встал. Подошёл к окну. Спиной к нему.
— Ты простишь?
— Ты серьёзно?
— Я должен был спросить.
— Нет. — Он тоже встал. — Я не прощу. Никогда. Я хочу, чтобы ты знал: ты для меня не существуешь. Если я увижу тебя на улице, я пройду мимо. Если ты упадёшь в грязь, я не подам руки. Если ты позвонишь в дверь, я не открою.
Димка кивнул. Не повернулся.
— Я понял.
— Это не всё. Мы разводимся.
Димка медленно повернулся.
— Ты серьёзно?
— Дорога свободна или ты не хочешь?
— Я... я не думал …так... Ведь она твоя жена. Я всегда эт помнил. Это был один вечер. Я не...
— Ты сделал ребёнка. Теперь отвечай.
Он вышел.
***
Развод был быстрым. Света не спорила. Она вообще ничего не требовала — ни квартиры, ни машины, ни денег. Только забрала свои вещи и уехала к матери.
Они встретились в загсе через месяц. Она выглядела плохо: не выспавшаяся, круги под глазами, губы обветренные. Девочку оставила с мамой, не пришла с ней, и за это он был благодарен. Не знал бы, как смотреть на чужого ребёнка, которого успел полюбить до того, как узнал правду.
— Подпиши, — сказал он, протягивая бумаги.
— Ты ненавидишь меня?
— Нет.
— А что?
— Ничего. Это хуже. Я бы хотел ненавидеть. Было бы проще.
Она подписала. Рука не дрожала. Она готовилась к этому дню, она знала, что будет больно, и, наверное, выплакала все слёзы заранее.
— Димка сделал тебе предложение? — сказал он. Не вопрос - утверждение.
— Откуда ты знаешь?
— Он просил благословения. Представляешь? Пришёл ко мне вчера с бутылкой. Сказал, что хочет жениться и что он передо мной в неоплатном долгу. Я выставил его за дверь.
— Прости меня, — сказала она. — Ты не представляешь, как я себя ненавижу.
— Представляю. Я тоже себя ненавижу. За то, что заснул в тот вечер. За то, что привёл его в дом. За то, что не заметил ничего. За то, что люблю тебя до сих пор.
Она подняла глаза.
— Любишь?
— Это пройдёт. Всё проходит. И это пройдёт.
Он встал и вышел. На улице было уже темно. Горели фонари, падал мелкий снег, который таял, не долетая до земли.
Он сел в машину и долго сидел, глядя на дверь загса. Через десять минут вышла она. Закурила. Раньше она никогда не курила.
Он завёл двигатель и уехал.
***
Свадьбу Димки и Светы он не видел. Но знал о ней от матери, которая узнала от кого-то ещё. Город маленький, слухи летают быстро.
— Они расписались в декабре, — сказала мать по телефону. — Ребёнка записали на него. Девочку назвали Верой.
— Хорошее имя.
— Сынок, ты как?
— Нормально, мам.
— Ты врёшь. Я тебя родила, я знаю, когда ты врёшь.
Он молчал. Потом сказал:
— Я взял отпуск.
— Куда-то поедешь?
— В горы. На Алтай, на месяц. Хочу побыть один.
— А работа?
— Работа подождёт.
— Ты хоть звони, сынок.
— Буду звонить.
Он положил трубку и посмотрел на рюкзак. Спальник. Палатка. Газовая горелка. Фонарик. Всё, что нужно человеку, который хочет на время перестать быть человеком - стать просто точкой на карте, просто путником, просто тем, у кого нет прошлого.
Перед отъездом он зашёл в комнату, которую готовил для дочери. Там когда-то стояла кроватка. Розовые шторы. Коврик с мишками. Он купил это всё, когда Света была на шестом месяце. Он собирал кроватку сам, читал инструкцию и смеялся, потому что винтики не подходили.
Теперь комната была пустая, остались только розовые обои, он стоял посреди этой комнаты и не знал, что делать.
Он оставил всё как есть. Выключил свет. Закрыл дверь.
В аэропорту он купил кофе и сел у окна. Рядом села женщина с маленькой девочкой. Девочка смотрела на него. У неё были серые глаза. Круглые. С длинными ресницами.
Он встал и пересел в другой конец зала.
Самолёт взлетел в темноту. Он смотрел в иллюминатор на огни города, которые становились всё мельче, всё дальше, пока не превратились в горсть рассыпанных спичек.
Он летел в горы, надеясь, что там, высоко, где воздух прозрачный и ветер дует с ледников, он сможет выдохнуть эту боль. Или хотя бы научиться дышать с ней.
Он не знал, получится ли.
Но это была единственная перезагрузка, которую он мог себе позволить.
Остальные кнопки сломались.