— Замолчите! — закричала Елизавета Николаевна, и в этом крике было столько ярости, что Анна невольно отшатнулась. — Вы не имеете права! Вы — никто! Нищая компаньонка, которую я приютила из милости! И вы смеете меня судить?!
Она вскочила, схватила со столика тяжёлый бронзовый подсвечник и замахнулась на Анну. Анна отпрянула, но подсвечник не опустился. Барыня стояла, тяжело дыша, сжимая его в руке, и в глазах её боролись безумие и остатки разума.
Глава 9.
Начало здесь:
Утро началось с того, что Анну разбудил стук в дверь — резкий, нетерпеливый, не похожий на обычно стучит Захар или робкое постукивает Дуняша.
— Войдите, — сказала Анна, садясь на кровати.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась Елизавета Николаевна. Собственной персоной. Это было настолько неожиданно, что Анна даже не нашлась что сказать. Барыня никогда не покидала своей спальни так рано, а уж тем более не ходила по комнатам прислуги.
— Одевайтесь, — приказала Елизавета Николаевна ледяным тоном. — Через час я жду вас в малой гостиной. Нам нужно серьёзно поговорить.
Она развернулась и вышла, не дав Анне времени ответить. Анна слышала, как её шаги удаляются по коридору — ровные, уверенные, неспешные. Ни следа той болезни, на которую она так часто жаловалась.
«Что-то случилось», — подумала Анна, вскакивая с постели. Сердце её колотилось так, будто готово было выпрыгнуть. Она быстро умылась, оделась в своё лучшее платье — всё то же серое, единственное приличное, которое у неё было — и, бросив последний взгляд в зеркало, вышла в коридор.
******
В малой гостиной, помимо Елизаветы Николаевны, никого не было. Барыня сидела в своём обычном кресле у окна, но сегодня она не была закутана в шаль и не пила кофе. Она сидела прямая, как статуя, и смотрела на дверь, словно ждала Анну с минуты на минуту.
— Садитесь, — сказала она, указывая на стул напротив. — У меня к вам разговор.
Анна села, чувствуя, как под её взглядом пересыхает в горле.
— Я не буду ходить вокруг да около, — начала Елизавета Николаевна. — Вчера вечером вы были во флигеле. У моего зятя. Вы провели там довольно много времени. Я хочу знать, что вы там делали.
Анна молчала, подбирая слова. Сказать правду? Или соврать? Враньё барыня раскусит его мгновенно. Но правда…
— Я разговаривала с Михаилом Николаевичем, — сказала она наконец. — Мы говорили о его жене. О вашей дочери.
Елизавета Николаевна побледнела. Её пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, сжались в кулаки.
— О Марье? — переспросила она ледяным голосом. — И что же вы обсуждали?
— Я прочитала её дневник, — сказала Анна, глядя барыне прямо в глаза. — И письма, которые вы писали много лет назад. Я знаю, что Марья была дочерью не генерала Раевского. Я знаю, что вы всю жизнь скрывали эту тайну. И я знаю, что в ночь её смерти вы были на берегу пруда.
Воцарилась тишина. Такая плотная, что Анна слышала, как бьётся её собственное сердце. Елизавета Николаевна смотрела на неё, и её глаза медленно наливались кровью. Анна ждала крика, угроз, истерики. Но барыня вдруг улыбнулась — страшной, ледяной улыбкой, которая не коснулась её глаз.
— Вы смелы, Анна Петровна, — сказала она тихо. — Очень смелы. Вы пришли в мой дом, едите мой хлеб, получаете мои деньги — и позволяете себе такие речи?!
— Я не позволяю себе ничего лишнего, — твёрдо ответила Анна. — Я говорю правду. Ту правду, которую вы скрываете. И которую, кажется, все в этом доме знают, но молчат.
— Правду? — Елизавета Николаевна наклонилась вперёд, и Анна увидела, как дрожат её губы. — Какая правда, Анна Петровна? Правда в том, что моя дочь вышла замуж за самозванца?! Правда в том, что он украл чужое имя, чужие документы, чужое состояние?! Правда в том, что он довёл её до отчаяния, и она бросилась в пруд?! И если вы считаете, что ваше присутствие здесь даёт вам право судить меня — вы глубоко ошибаетесь!
— Я не сужу вас, — сказала Анна. — Я хочу понять. Я хочу знать, что произошло на самом деле.
— А что, по-вашему, произошло? — Барыня усмехнулась, и усмешка эта была горше полыни. — Вы думаете, я убила свою дочь? Столкнула её в воду, как какую-то… — она не договорила, голос её сорвался.
Анна молчала. Она не могла сказать «да», но и «нет» сказать не могла.
— Я любила свою дочь, — сказала Елизавета Николаевна, и впервые в её голосе Анна услышала что-то, кроме ледяного спокойствия. — Я любила её больше жизни. Я мечтала, что она будет счастлива, что у неё будет достойный муж, что она займёт то положение, которого я для неё добивалась. А она… — барыня замолчала, сжав губы, — она всё разрушила. Своим замужеством. Своей беременностью. Своим желанием уехать с этим… с этим человеком. Она хотела оставить меня. Она хотела оставить этот дом. И я не могла этого допустить.
— Поэтому вы убили её? — тихо спросила Анна.
— Да как вы смеете?! Я не убивала её! — закричала Елизавета Николаевна, вскакивая с кресла. Лицо её побагровело, глаза налились кровью. — Это был несчастный случай! Мы поссорились на берегу, она поскользнулась, упала в воду. Я пыталась её спасти! Я кричала, звала на помощь! Но было поздно.
— Вы пытались её спасти? — переспросила Анна. — А почему же вы тогда сказали Захару: «Не смей, пусть умрёт»?
Елизавета Николаевна замерла. Её лицо, ещё минуту назад красное, стало пепельно-серым.
— Откуда вы… — прошептала она.
Продолжение здесь: ⏬⏬⏬