Из воспоминаний барона Василия Алексеевича Роткирха
В 1848 году, перед Венгерской войной, последовало высочайшее императора Николая Павловича повеление "об отобрании всякого рода оружия у всех жителей Северо-Западных и смежных с ними губерний и о доставлении его в Динабургский артиллерийский арсенал на хранение".
Живо закипела работа в шести губерниях. Исправники и становые пристава выказали в этом случае изумительную деятельность: они отбирали шпаги даже от тех отставных военных офицеров, которые были с мундиром в отставке. В число "оружия" были засчитываемы даже детские игрушечные луки. Мясникам и поварам было оставлено только по одному большому ножу.
Арсенал чуть не до потолка заполнился ящиками. Оружие мирно почивало. Прошла Венгерская война, настала Крымская и вдруг, в арсенале, встретилась военному ведомству надобность и вот по какому случаю:
Во время оно, всё обучение войск, здесь говорю о пехоте, состояло, как известно, в вытягивании носкА, держании круче ружейного приклада, маршировке до того плавной, чтоб не проливался стакан с водою, поставленный на кивер, а в ружейных приемах, до того "тактичных", что походили на щелканье орехов. Это называлось "тактикой".
Каждый поворот, каждый шаг нижнего чина был тактичен: раз-два! Руки всегда навыворот и пальцы "по квартирам"; чувствовать он должен был только левый локоть своего товарища.
Стрелять солдата тогда не учили. Его учили только заряжать ружье на "12 темпов" и на "4 темпа". Да и к чему было портить ружье, когда оно должно было всегда светиться и греметь в ловких руках, как бубенчик? Это называлось "ружье с темпом".
Бывало инспектирующий начальник зорко смотрит внутрь ружейного ствола и ищет в нем света. Помню одного начальника дивизии, балагура, который, заглядывая в ружье, говаривал: "И во тьме свет светится и тьма его не объят", - причем кивал в сторону бригадного командира.
У каждого солдата находилось на руках по 60 боевых патронов; но эти патроны назывались "смотровыми". Боже сохрани, потерять или израсходовать хоть один "смотровой" патрон: бедного солдата запороли бы до полусмерти. Да и как было не беречь пороха, когда его на всю Россию выделывалось тогда только 30 тысяч пудов в год?
После Венгерской войны начали выделывать его уже по 300 тысяч пуд, но и это была "капля в море".
Нельзя, однако же, сказать, чтоб солдат совсем не учили стрелять. Случалось, что раз или два в год, особенно после Венгерской войны, нижних чинов выводили к мишеням; но там стрелок норовил только скорее выпустить пулю и держал от себя ружье на благородной дистанции, для отклонения от себя отдачи, которая нередко очень чувствительно давала себя знать его плечу и зубам.
Более правильное стрелковое обучение началось только по введении в войска штуцеров (по 6 на каждую роту).
Но, несмотря на такое обучение войск, что за могучая сила была русский солдат! Он прошел те степи, в которые не осмелилась ступить нога Александра Македонского; он перешагнул те заоблачные горы, где гуляют только орлы, да ветры буйные и куда не смели проникнуть даже римские легионы! Сами иностранцы говорили, что "русского солдата мало убить: его нужно и повалить еще".
Царствование Александра II Освободителя облагородило, возвысило русского солдата. Но что было прежде - страшно вспомнить! Кулак, палка, фухтель, ружейный шомпол, эфес офицерской сабли - все это было орудием истязания солдата за носок, приклад, запоздалый темп в ружейных приемах, за поднятие не той ноги.
- Ты что шепелявишь, как старая баба? - спросишь бывало иного.
- Жубов нет, ваше благородие.
- Где же твои зубы?
- Повыбивали господа-командиры.
В другой раз видишь плачущего рекрута.
- Ты что тут разрюмился?
- Дядюшка побил.
- За что?
- За отличие.
Оказывается, что он, чистя, сломал "отличие", которое прикрепляется к киверу поверх герба. И кто в 1820-х не бил бедного солдата? Если офицер был гуманен, справедлив, его аттестовали "слабым, неспособным к военной службе". Злой человек назывался "служакой". Оттого собачиться во фронте считалось высшей военной доблестью.
Многие в старину до того привыкали в жестокому обращению с нижними чинами, что не могли пройти по фронту, чтоб нескольким человекам не разбить зубы, так, за здорово-живешь, - и то совершенно хладнокровно. Например:
- Ты чего трясешься, как в лихорадке? Чего передо мною дрожишь? Что я, чёрт? Что я, чёрт? И начинает кулаками доказывать, что "он ангел".
Случилось, что во фронте, один солдат, по ошибке, поднял правую ногу, тогда как все подняли левые. Ротный командир, стоявший на фланге, закричал: - Какая там каналья подняла обе ноги? Вперед его!
Вместе с тем он подбежал к фронту, выхватил соседнего с тем, который поднял правую ногу, солдата и отдул его палками, ни за что ни про что, чтоб вперед не поднимал обеих ног!
Один полковой командир, из передовых, видя бесполезную жестокость некоторых своих ротных командиров, строжайше запретил им наказывать солдат без личного его разрешения. Случилось, что солдат "провинился"; ротный командир представил его "рапортом" к полковому, который положил: "Сделать виновному перед ротой выговор".
Взбешенный ротный командир вывел роту и вызвал виновного. - Тебе велено сделать перед ротой выговор. Ты знаешь, что значит солдатский выговор? Вот что! С этим он засучил рукава и давай "крошить" солдата с уха на ухо. Искровавив солдата и оставив ему на лице пропасть фонарей, при чем солдат должен был стоять, вытянувшись в струнку, он отпустил его в казармы.
Особенно жестоки с солдатами были немцы. Они умели разомкнуть шеренгу "на руку дистанции", поворотить во фланг и производить маршировку тихим шагом, с тем, чтобы каждый задний солдат, данной ему палкой бил переднего; потом шеренга поворачивалась налево-кругом и каждый колотил того, кто перед тем колотил его. Это называлось "взаимное обучение".
Сами солдаты находили такой порядок вещей нормальным. Бывало говорят: "Что это за начальник: в зубы даст, так ни разу не перевернешься и с ног не слетишь. То ли дело фельдфебель наш: как поднесет, так один не выпьешь!".
Бывали, впрочем, случаи и любезного обращения начальников с подчиненными; но от этой любезности становилось так же холодно, как и от распеканий. Например:
- Капитан N! Вы прекрасный офицер, краса полка. Я с особым удовольствием каждый раз встречаю вас. Но позвольте дать вам дружеский совет.
- Слушаю, ваше превосходительство, извольте приказывать.
- Когда придете домой, дайте вашему цирюльнику пятьсот: как смел этот негодяй, на инспекторский смотр, одеться чище своего ротного командира?! В переводе это значило: "вы одеты хуже цирюльника".
Или: - Здравствуйте! Как поживаете?
- Покорнейше благодарю, ваше превосходительство.
- Рота ваша в порядке?
- В совершенном, ваше превосходительство.
- У вас, кажется, жена или дети были не здоровы?
- Жена болела, ваше превосходительство; но, благодаря Бога, теперь здорова.
- Ну, и, слава Богу. Однако, дальше нам "не по дороге": я пойду прямо, а вы потрудитесь зайти на гауптвахту, за то, что ходите "без сабли". Счастье, ежели за такие преступления арест ограничивался тремя днями!
Но прошу прощения за отступление и возвращаюсь к делу.
После неоднократных маневров под Красным селом, военные агенты из иностранцев при нашем дворе, начали доносить своим правительствам, что "русская гвардия маневрирует превосходно, но о стрельбе не имеет ни малейшего понятия". Известия об этом все чаще и чаще стали появляться в заграничных газетах.
Военное министерство встревожилось и образовало комиссию для исследования причин дурной стрельбы гвардии. Вот собрались на совет "генеральские эполеты", судили-рядили и, наконец, пришли к заключению, что "у гвардии слишком зачищены ружья". Никому, в то время, в голову не пришло, что солдаты дурно стреляют потому, что их не учат стрельбе, и берегут смотровые патроны.
Дабы гвардейцы сразу сделались отличными стрелками, решено было выписать для гвардейского корпуса новые ружья из Тулы, а зачищенные, никуда не годные обратить в 6-й пехотный корпус, состоявший тогда из 16, 17 и 18 дивизий. Так и сделали. Вдруг грянула Крымская война. Гвардия с новыми ружьями осталась в Петербурге, а 6-й корпус, с зачищенными ружьями, брошен на Альму...
Тогда еще верили, что "пуля - дура, а штык - молодец"; но Альмская битва доказала как раз противное: что "штык - дурак, а пуля - молодец". У нас было по 6 штуцерных в роте, у французов были вооружены штуцерами поголовно целые полки. Разбитые на голову Владимирцы и Суздальцы неоднократно кидались колоннами в штыки, но французы не принимали этой атаки, рассыпались и пронизывали колонны во фланги "пулями-молодцами".
По окончания боя французы, как редкость, показывали друг другу наше ружье и говорили: "Посмотрите, чем эти варвары защищаются на своей земле!".
Французы открыли глаза нашему тогдашнему военному министерству: оно поняло, что совсем не готово к войне, что с носками, прикладами, да учебным шагом в три приема, хотя бы и каждый солдат поднимал обе ноги вдруг, далеко не уйдешь, и французов шапками не закидаешь.
И вот началось "кормление собак во время самой охоты"! Закипела самая горячая деятельность, началась нарезка ружей, заготовка новых, сдача старых в арсеналы, приготовление бОльшего количества пороха. А тут, как на зло, не оказалось налицо селитры.
На Украине не удобряют полей, а навоз складывают в кучи и он ферментируется в них 6 лет, по прошествии которых и вываривалась из него селитра. Украинские помещики имели от нее, по причине недостатка путей сообщения, плохой заработок, едва покрывавшей расходы. Военное ведомство позавидовало помещикам: считая изделия селитры военной контрабандой, оно добилось обложения производства ее пошлиной. Помещики, находя для себя эту операцию невыгодной, бросили ее.
В Крымскую войну военное ведомство бросилось к украинским помещикам: "Давайте, мол, селитры безданно, беспошлинно".
- Подождите 6 лет, - отвечали помещики. Достали 100 тысяч пудов селитры в Пруссии, но за это, союзники, чуть не объявили войны.
Между тем, в Динабургском арсенале не оказалось места для составлявших красоту фронта, темпистых, зачищенных ружей: частное оружие загромождало арсенал. Конечно, немедленно возник вопрос, что делать с частным оружием?
Артиллерийский департамент предписал командиру арсенала: рассортировать это оружие и из него драгоценное (?), редкое и годное отделить, а негодное обратить в лом.
Приступили к вскрытию ящиков. О, Аллах! Да это готовый лом! Где ухитрились становые пристава набрать такого дерьма? Нагрели они себе порядочно руки! Неужели в шести губерниях не было ни одного порядочного ружья? Это было какое-то подобие ружей, частью без замков, частью с привязанными к ложам, простыми веревками, жестяными трубками и даже просто деревянными палками; если же и были на каком-нибудь оружии железные части, то от 8-летнего лежания в мокром арсенале проржавели насквозь, до того, что палец проходил сквозь ствол или сабельный клинок.
Куда же гг. становые девали годное оружие? Стали искать драгоценного оружия. Странно было бы найти его в этом хламе. Разумеется, ничего подобного не нашли. Из редкого оружия, в одном или двух ящиках, нашли какие-то ложи, должно быть от китайских или арабских и духовых ружей, с инкрустациями из слоновой кости и перламутра, но сгнившие и разрушенные; железо крошилось в руках; найдено несколько клинков от шпаг и мечей, с эфесами и без оных, со следами золоченых надписей, но проржавевших насквозь, с дырьями и никуда негодных; такого же качества оказалось несколько ятаганов и кинжалов, с разломанными рукоятками.
Словом, отобрать ничего нельзя было и потому, всё без исключения, было отдано под молот и обращено в лом. Можно судить, сколько было в арсенале частного оружия, когда из одних ружейных лож и досок от ящиков набралось 60 кубических саженей дров! Это было в 1855 году.
Окончание следует