От автора: Если вы впервые читаете этот рассказ, лучше начать с самого начала истории. Многие события, персонажи и детали берут своё начало в первой части, и без неё некоторые моменты могут быть непонятны. Это вторая серия цикла о странствиях священника Иоанна. Начать читать цикл можно здесь: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Утро в землянке было серым и тихим. Сквозь щели в двери тянуло сырой землей, дождем и лесом. Где-то наверху шумели ели. Иногда снаружи падала шишка или трещала ветка, и тогда все невольно вздрагивали.
Колобок лежал на своей полке, туго перемотанный тряпками, плотно укатанный одеялом и страдал так старательно, будто хотел, чтобы об этом знали не только присутствующие, но и весь лес вокруг. Яга с самого рассвета возилась с ним, ворчала, стягивала обратно треснувшее тесто, мазала какими‑то травами и шептала заклинания. Колобок то жалобно стонал, то шипел, что не надо его так мять, раз за разом повторяя, что он теперь существо тонкой душевной организации и пирог с начинкой наружу.
Иоанн сидел у стены, собирая в сумку то немногое, что уцелело после пожара. Нож. Кремень. Остатки сухарей. Небольшую флягу. Старую книгу молитв, чудом найденную под обломками. Он двигался медленно, будто до сих пор не верил, что все это действительно случилось. Перед глазами все еще стояла та ночь. Чужая улыбка на собственном лице. Голос отца. Взрыв.
Акакий молча возился рядом. Он натянул на себя уже чистую шапку, только чудом уцелевшую, и теперь старательно пришивал к рубахе обгоревший рукав. Выглядел он мрачно даже по своим меркам.
— Значит, все-таки в монастырь? — спросил он наконец.
Иоанн кивнул.
— К отцу Лаврентию.
Яга перестала возиться с Колобком и подняла голову.
— Думаешь, старик знает, как убить Сатану?
— Думаю, он хотя бы скажет, стоит ли вообще об этом думать.
В землянке снова стало тихо. Потому что это был вопрос, на который никто из них не знал ответа. Слова Жар‑птицы все еще висели над ними, как топор. Но чем дольше Иоанн думал об этом, тем страшнее ему становилось. Потому что Яга была права. Свет и тьма держат друг друга. Добро и зло, день и ночь, Бог и дьявол. Если убрать одно, не рухнет ли вместе с ним второе? Что будет, если в мире не останется тьмы?
— Я не знаю, можно ли вообще убить ЕГО, — тихо сказал Иоанн. — И не знаю, что станет с миром, если это сделать.
Яга долго смотрела на него. Потом устало потерла глаза.
— Ты прав. Иди к своему настоятелю. Он стар и мудр, к тому же, у него есть знания в данной области.
Собрались быстро. Да и собирать особенно было нечего. Иоанн затянул ремень на обгоревшей сумке, Акакий натянул шапку по самые брови и уже собирался выйти, когда Яга вдруг поймала его за рукав.
— Стой.
— Чего, Ягодка?
Яга несколько секунд молча смотрела на него, потом вдруг достала из-за пазухи маленький мешочек и сунула ему в руку.
— Это что?
— Порошок. Если заметишь, что Святоша теряет себя... дунь в него этим порошком. Это поможет... замедлить...
— Думаешь он снова может...., — буркнул Акакий, разглядывая мешочек. — Понял, спасибо.
— Будет время... придумать что-нибудь. Или удрать...
Яга подошла к Иоанну. Несколько секунд она просто смотрела на него. Потом поправила ему воротник, стряхнула с плеча прилипшую хвоинку и тихо сказала:
— Если услышишь его голос, сопротивляйся. Сила снова с тобой. Не позволяй ему, управлять тобой...
Иоанн кивнул.
— И не вздумай геройствовать напрасно. Ты не виноват в том что происходит с миром... и с тобой...
Они вышли из землянки и почти сразу растворились среди деревьев. Лес очень изменился. Хотя с виду он оставался тем же. Те же старые ели, те же тропы, тот же запах сырой хвои и мокрой земли после ночного дождя. Но теперь в нем поселилось что-то чужое. Под ногами тихо чавкала размокшая хвоя. Где-то далеко стучал дятел, но даже этот звук казался лишним, неправильным, будто птица сама не была уверена, имеет ли право шуметь. А в остальном тишина. Затишье перед бурей, подумалось обоим.
К полудню следующего дня лес начал редеть. Между стволами показалась старая дорога, заросшая травой и лопухами. А потом, за соснами, на пригорке проступили стены Соснового Спаса на Бору.
Монастырь стоял там, где стоял всегда. Небольшой. Крепкий. Без лишнего богатства. Серые деревянные стены. Низкая колокольня. Маленькая церковь с потемневшим крестом. Обычно, когда Иоанн видел его издалека, ему становилось спокойнее. Будто после долгой дороги он наконец возвращался туда, где все еще есть хоть что-то надежное.
Но сегодня спокойствия не было. Потому что над монастырем кружили вороны. Много. Очень много. Они медленно ходили кругами над колокольней и крышами, черные на сером небе. И ни одна не каркала.
Монастырские ворота были открыты. Во дворе пахло дымом, свежескошенной травой и хлебом. Несколько молодых послушников таскали воду из колодца, старый монах чинил ограду, кто-то сушил на веревке темные рясы. Все выглядело так, как всегда. Казалось, никого не смущают, кружащие, молчаливые вороны.
Когда Иоанн вошел во двор, его сразу узнали.
— Отец Иоанн! — обрадованно окликнул кто-то.
— Вернулся!
— А мы думали, не раньше осени...
К нему подошли сразу несколько монахов, начали расспрашивать про дорогу, про людей, про здоровье. Акакия тоже заметили, но только мельком. В новой одежде, чистой рубахе и хорошей шапке, он и правда выглядел почти как человек. Странный, низенький, хмурый, но человек. Только сам Акакий с каждым шагом становился все мрачнее. Святая земля жгла ему ноги даже через сапоги. Воздух здесь был другим. Тяжелым. Чистым. От него у беса ломило зубы и сводило все тело, будто он несколько часов простоял на морозе. Но он терпел. Потому что сейчас ему тоже было нужно услышать, что скажет отец Лаврентий.
Настоятель нашелся у маленькой грядки за церковью. Старик в старой, выцветшей рясе возился с луком и ругался на сорняки. Увидев Иоанна, он сначала удивился, потом нахмурился.
— Ты что-то быстро, — сказал он, выпрямляясь. — Я думал, опять на месяцы исчезнешь. Или больше.
Потом заметил Акакия. И замолчал. Всего на одно мгновение. Но Иоанн увидел. Отец Лаврентий был одним из немногих людей, которых не так-то просто обмануть. Он ничего не сказал при остальных. Только медленно вытер руки о рясу и кивнул.
— Идемте в келью.
Келья у него была маленькая и темная. На столе лежали книги, пахло воском, старыми досками и ладаном. Отец Лаврентий закрыл дверь, долго смотрел на Акакия, потом сел за стол и тяжело вздохнул.
— Ну и давно ты водишь дружбу с бесом?
Акакий, уже устроившийся на лавке, сидел с таким важным видом, будто его лично пригласил сюда сам Господь. Он деловито нахмурился.
— У беса, между прочим, имя есть. Акакий.
— Тем хуже, — буркнул отец Лаврентий, но обращался он к Иоанну, демонстративно игнорируя беса. — И как у тебя хватило наглости притащить его в святыню?
— А что такого? — оскорбился Акакий. — Если бы вы знали, сколько всего я сделал ради вашего Бога, вы бы меня уже давно к лику святых приписали. С собственной иконой. И в шапке.
Отец Лаврентий побагровел так резко, что Иоанн даже испугался, как бы старика сейчас удар не хватил.
— Ты...
— Он не шутит, — спокойно сказал Иоанн.
Отец Лаврентий резко повернулся к нему.
— И ты туда же?
— Нет, — тихо ответил Иоанн. — Но, сейчас есть вещи хуже наглого беса.
Иоанн несколько секунд молчал, подбирая слова. Он не мог рассказать все. Не мог сказать, кто он на самом деле. Не мог рассказать про Жар-птицу, Ирий, про то, как недавно чуть не убил тех, кого любил. Для старого монаха это было бы уже слишком. Но кое-что он должен был знать.
— Надвигается война, — сказал Иоанн.
Отец Лаврентий усмехнулся устало, почти грустно.
— Ваня, сынок, война всегда надвигается. То князья друг друга режут, то татары, то голод...
— Нет.
Иоанн сказал это так тихо, что старик замолчал.
— Не такая. Отец Лаврентий. Посмотрите мне в глаза.
Старик поднял взгляд. И побледнел. Потому что в глазах Иоанна было что-то, чего он никогда раньше там не видел. Страх. Не за себя. За весь мир. И какой-то слабый отблеск чего-то еще, того, чего раньше не было.
— Вы один из немногих, кто знает, что тьма действительно есть. Что в лесах обитают не только звери. Что иногда человеку мало молитвы и святой воды. Вы знаете это. А теперь я говорю вам... идет беда. Большая. Очень большая. Сам Дьявол, взялся за грязную работу...
Несколько секунд старик просто смотрел на него. Потом вдруг усмехнулся. Не весело. Скорее устало, почти с облегчением, как человек, который наконец услышал что-то слишком невероятное, чтобы в это поверить.
— Ну вот, — сказал он, качая головой. — До бесов я еще как-то дожил. До ведьм тоже. Даже до твоего приятеля в шапке в собственной келье, прости Господи. Но чтобы сам Сатана... Нет, Ваня. Это уже слишком.
— Я не шучу.
— Да я вижу, что не шутишь. Почему ты уверен?
Иоанн не ответил сразу.
— Потому что за одну ночь он вернул к жизни мертвого князя. Потому что этот князь уже ушел вместе с ним, чтобы возглавить войско. Потому что лес изменился так, как меняется только перед большой бедой. И потому что есть вещи, которые не под силу ни бесу, ни колдуну, ни самой сильной ведьме. Это он, отец Лаврентий. В этом нет никаких сомнений.
Отец Лаврентий долго смотрел на него. Потом очень тихо спросил:
— И чего он хочет?
Иоанн невесело усмехнулся.
— Всего и ничего.
Он подошел к окну. За мутным стеклом кружили вороны над монастырем.
— Он хочет разрушить этот мир. Не завоевать. Не подчинить. Уничтожить. До конца. Так, чтобы не осталось ничего.
Старик побледнел. В келье снова стало тихо. Потом Иоанн сказал:
— Я пришел за помощью. Помогите, прошу вас, даже если не верите мне... Можно ли его как-то остановить... убить?
Старик долго молчал. Он встал, подошел к полке, снял с нее старую книгу, пролистал несколько страниц, будто надеялся найти там ответ. Потом закрыл ее и сел обратно.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Дьявола можно изгнать. Можно удержать. Можно запереть. Так было всегда. Но убить...
Он замолчал и медленно перекрестился.
— Никто никогда не говорил об этом даже как о возможности.
— Никогда? — тихо спросил Иоанн.
Отец Лаврентий посмотрел на него долгим взглядом. Он говорил медленно, будто боялся собственных слов.
— Господь есть свет. Но свет существует только потому, что есть тьма. Есть день, потому что есть ночь. Есть добро, потому что есть зло. Если убрать одно, не исчезнет ли вместе с ним и другое? Убить Дьявола.... Мне кажется, такое вообще невозможно...
Акакий тихо фыркнул.
— Отлично. Замечательно. Все это мы и без вас понимали. Делать-то что? Может уже пора призвать на помощь самого Бога? Вам так не кажется?
— Не богохульствуй, — машинально сказал отец Лаврентий.
— А я не богохульствую. Я паникую. Это разные вещи.
Отец Лаврентий сидел молча так долго, что Акакий уже начал ерзать на лавке и коситься на дверь, будто всерьез прикидывал, не поздно ли еще сбежать обратно в лес и сделать вид, что никакого конца света не существует. Наконец старик медленно поднял голову. Лицо у него было серое, усталое, словно за эти несколько минут он постарел еще лет на десять.
— И все же, я настаиваю, — сказал он тихо. — Убить его нельзя.
Иоанн нахмурился. А отец Лаврентий продолжил говорить:
— Он был ангелом прежде, чем стал тем, кем стал. А ангелы бессмертны. Сатану нельзя «убить» в обычном смысле. Он не смертен так, как человек. Даже в Откровении его не уничтожают окончательно, а сначала связывают и запирают, а потом бросают в озеро огненное, где он будет мучиться «во веки веков». То есть речь идет не о смерти, а о вечном заключении и лишении власти. Окончательная победа над Сатаной, после которой он больше не может влиять на мир. Но даже тогда он продолжает существовать. Уничтожить навсегда то, что существовало с самого начала мира, уже почти кощунство.
Акакий криво усмехнулся.
— Получается.... Мы опять пришли к тому, что его надо как-то засунуть обратно туда, откуда он вылез. Только в этот раз покрепче. И еще загвоздка, если я правильно помню Откровение, сделать такое может только сам Бог....
Иоанн стоял у окна и смотрел на серое небо над монастырем. Он вспоминал Жар-птицу. Вспоминал, как она смотрела на него своими невозможными, древними глазами и говорила: «Его нужно уничтожить. И только ты можешь это сделать». Тогда ему казалось, что страшнее этих слов ничего быть не может. Теперь оказалось что может.
Первым тишину нарушил Акакий.
— Хорошо, — сказал он неожиданно спокойно. — Допустим, убить его нельзя. Допустим, запереть снова тоже почти невозможно, так как связь с Богом у вас только на словах... Без обид. Тогда, может быть, надо искать способ сделать так, чтобы он не стал достаточно сильным?
Отец Лаврентий перевел на него взгляд.
— Что ты имеешь в виду?
Акакий пожал плечами.
— У любого большого зла всегда есть что-то, на чем оно держится. Люди. Страх. Вера. Или, наоборот, отчаяние. Ему же не просто так понадобился княжий воевода. Не просто так он собирает детей, у которых есть сила. Значит, сам по себе он пока еще слаб. А стало быть, надо ему помешать...
— Детей с силой, — спросил отец Лаврентий неожиданно спокойно. — Он ищет детей отмеченных Господом?
— Да. Но, не вникайте, батюшка, — буркнул он. — От такой информации люди обычно либо седеют, либо начинают молиться так усердно, что потом их уже хоронят.
Но отец Лаврентий не отвел взгляда. Он медленно сел обратно за стол и сложил руки перед собой.
— Такие дети бывают. Господь иногда отмечает человека еще до рождения. В Писании сказано: «Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя». Это было сказано пророку Иеремии. Самуил был обещан Богу еще младенцем. Иоанн Креститель еще в утробе узнал Христа. А Спаситель и вовсе пришел в мир не как все люди.
Он говорил негромко, но с каждым словом в келье становилось холоднее.
— Иногда рождаются дети, которым предназначено больше, чем другим. Те, кто могут видеть. Или лечить. Или вести за собой. Те, в ком есть что-то, чего не должно быть у обычного человека. Не сила даже. А... искра.
Иоанн почувствовал, как у него неприятно сжалось внутри. Он вспомнил Любаву. Ее смех. Венок из цветов на голове. То, как она посмотрела на Акакия и сказала, что он совсем не страшный. Отец Лаврентий продолжал:
— Если Дьявол действительно ищет таких детей, значит.... Послушайте, все что Господь создает, Дьявол всегда пытается извратить. Если есть ребенок, которому суждено стать целителем, он сделает из него губителя. Если кому-то предназначено вести людей к свету, он научит его вести их во тьму.
Иоанн стоял у окна, глядя на сосны за монастырским окном, и вдруг понял, что все это время пытался втиснуть чужой замысел в слишком простые слова. Конец света. Ад. Разрушение. Кровь. Жар-птица говорила, что Сатана хочет только сломать мир, как пьяный мужик ломает дверь, если не может войти. Но теперь Иоанн ясно увидел... все это ложь. Или, по крайней мере, не вся правда.
Сатана не может создать новый мир. Он не Бог. Он не может создать землю, небо, человека, душу. Не может придумать жизнь и вдохнуть ее в пустоту. Все, что у него получилось... это ад. И даже ад не настоящий мир. Не что-то новое, а лишь кривое отражение Божьего творения. Создать нечто по-настоящему великое он не может. Только исправить, исказить. А значит его цель не уничтожение.
Единственное, что ему вообще удалось создать не как тварь ада, а как человека, хоть и не совсем, был Иоанн. И он должен был стать орудием. Тем, кто войдет в Божий мир и переделает его изнутри. Кто возьмет все, что уже существует, и вывернет наизнанку. И Жар-птица прекрасно это понимала. И потому солгала.
Все это понял и Акакий. Бес сидел на лавке, закинув ногу на ногу. До этого он выглядел так, будто ему скучно. Но теперь он медленно выпрямился, а потом выругался себе под нос. Иоанн посмотрел на беса почти устало.
— Акакий... Все к тому и шло. И в центре всего этого Я. И всегда буду Я.
— Не надо Ваня, не тут...
Отец Лаврентий долго смотрел то на Иоанна, то на Акакия, и с каждой секундой лицо у него становилось все более растерянным. Он явно чувствовал, что между ними только что произошло что-то важное и страшное, но не понимал что именно.
— Подождите, — медленно сказал он. — Я, кажется, чего-то не понимаю.
Акакий тут же махнул рукой.
— И не надо. Честное слово. Так даже спокойнее жить.
— Нет уж, погоди. Ты говоришь о детях, отмеченных Господом. Потом вы оба смотрите друг на друга так, будто сейчас кто-то должен либо умереть, либо исповедаться. А потом Иоанн начинает рассуждать так, будто считает себя...
Старик не договорил. Иоанн опустил голову.
— Я не знаю, кем я себя считаю, — сказал он тихо. — Но я знаю, что ему всегда нужен был я...
Отец Лаврентий медленно нахмурился.
— Что это значит?
— Нет, Святоша. Нет. Хватит. Старик и так уже узнал больше, чем человеку вообще полезно знать. Дальше только еще большая седина, бессонница и слюни до колен... Ничего не значит. Всё. Закончили. Поговорили, испугались, помолились, разошлись.
— Акакий.
— Да что Акакий?! — рявкнул бес, вскакивая. — Ты хочешь ему все рассказать? Ему? Старому монаху, который меня-то боится? Ты думаешь, он спокойно воспримет то, что приютил у себя...
Он осёкся. Слишком поздно. Отец Лаврентий медленно побледнел. И посмотрел на Иоанна. Очень внимательно. Так, будто видел его впервые.
— Кого именно я приютил? — тихо спросил он.
Иоанн смотрел в стол.
— Вы говорили, что Господь иногда отмечает человека еще до рождения. Что у некоторых людей есть свое место в истории. Что они нужны не просто так.
— Да, — осторожно сказал отец Лаврентий.
Иоанн кивнул и тщательно подбирал слова.
— А что, если есть тот, кого выбрал не Бог?
Отец Лаврентий долго смотрел на него.
— Ты... говоришь о себе?
Акакий шумно выдохнул и потер лицо ладонью.
— Святоша...
Но Иоанн уже не мог остановиться.
— Сатана не может создавать так, как Бог. Не может сотворить новый мир. Не может создать тысячи душ, как Господь. Все, что у него есть - это ад. Жалкое, кривое место, полное тварей, которых он сумел породить. Бесов. Демонов. Но это не люди. Не настоящее творение. И все-таки один раз у него получилось.
В келье стало тихо. Акакий медленно закрыл глаза. Отец Лаврентий побледнел.
— Нет, — почти шепотом сказал он.
Иоанн усмехнулся. Коротко и страшно.
— Да. Я. Я сын Сатаны.
Он смотрел на Иоанна так, будто видел перед собой уже не священника, не человека, которого знал все эти месяцы, а строчку из Писания, которая вдруг встала перед ним живьем.
— Сын погибели, — хрипло сказал отец Лаврентий.
Акакий выругался сквозь зубы.
— Доволен, Святоша?
Но отец Лаврентий уже не слушал его.
— «И восстанет», — пробормотал он, будто вспоминая, — «и вознесется выше всего, называемого Богом...» Господи Иисусе Христе...
Он снова перекрестился и сделал шаг назад.
— Нет. Нет. Не может быть.
Иоанн сидел неподвижно.
— Я не знаю, кто я.
— А я тебе скажу, — резко сказал старик. От былого страха не осталось и следа. Голос у него сорвался. — В Писании сказано про антихриста. Про того, кто придет не сам по себе, а как подмена. Как насмешка. Как чужое подобие Христа.
Он замолчал и вдруг посмотрел на Иоанна еще внимательнее. И от этого взгляда стало хуже. Потому что отец Лаврентий не видел перед собой чудовище. Он видел молодого священника, который ходил по деревням, отпевал мертвых, спасал детей, вытаскивал людей из той тьмы, в которой сам, может быть, был рожден. И именно это пугало сильнее всего.
— Господи... — прошептал старик. — Так вот почему.
— Что почему? — тихо спросил Акакий.
Отец Лаврентий говорил уже почти шепотом, будто сам с собой.
— В Писании сказано, что придет не зверь с рогами. Не чудовище из ада. Нет. Придет человек. Такой, что люди пойдут за ним сами. Поверят ему. Потому что он будет похож на спасителя. Но, он будет погибелью...
Иоанн не поднял головы.
— Нет, — сказал он. — Я не...
— А ты откуда знаешь, кем ты станешь? — вдруг резко спросил отец Лаврентий. В голосе его было уже не только страшное знание. В нем была злость. Почти отчаяние. — Ты сам только что сказал, он создал тебя. Единственного. Не беса, не демона. Тебя. А если все это не случайность? Если вся твоя доброта, вся твоя вера, все, что ты делаешь, нужно было только затем, чтобы однажды люди пошли за тобой?
Акакий резко шагнул между ними.
— Хватит.
— Нет, не хватит! — почти выкрикнул отец Лаврентий. Он зло смотрел на Иоанна. — Ты привел беса сюда! В святыню! И ты изменился. Я почти сразу уловил это. Теперь мне многое становится ясно....
— Что там тебе ясно?! Ты вообще ничего не понимаешь, старый дуралей! — рявкнул Акакий.
Старик осекся. Потом медленно опустился обратно на лавку. Старые руки дрожали. Он долго молчал, глядя в пол. А потом очень тихо сказал:
— Уходи.
Иоанн поднял голову.
— Отец Лаврентий...
— Просто, уходи. Потому что я не знаю, кто ты. И, если честно... очень боюсь узнать.
***
Акакий почти силой вытащил Иоанна из монастыря. Просто схватил за рукав рясы и потащил вниз по тропе, так быстро, что Иоанн пару раз чуть не поскользнулся на мокрой хвое. Сосны стояли неподвижные, а между стволами полз сырой туман. Иоанн шел молча. Он вообще с тех пор, как они вышли из кельи отца Лаврентия, почти не сказал ни слова. Только один раз оглянулся назад, туда, где за деревьями еще виднелась темная крыша монастыря.
Акакий это заметил и выругался.
— Даже не смотри.
Иоанн ничего не ответил.
— Нет, серьезно, Святоша. Ты вообще на что рассчитывал? Что старик тебя по голове погладит? Скажет: «Ну ничего, подумаешь, сын Сатаны, с кем не бывает»?
Они шли долго. Сначала по дороге, потом свернули в лес. Уже стемнело, но Акакий все шел вперед, не оглядываясь, только все крепче стискивал зубы. Наконец он остановился на небольшой поляне, посреди старых сосен, и резко дернул рукав Иоанна.
— Я все никак не могу взять в толк, зачем?! Ты зачем сказал ему про себя? Чтобы что? Чтобы еще один человек смотрел на тебя как на чудовище? Чтобы тебе самому стало еще хуже? Поздравляю. Получилось.
Он зло пнул сосновую шишку. Та улетела в кусты. Иоанн опустил голову. Акакий нервно заходил по поляне.
— Мы и без того уже узнали все, что нужно. Узнали, что убить Сатану нельзя. Узнали, что эта древняя пернатая дрянь солгала. Что никакого «уничтожить мир» там нет. Что он хочет не разрушить все, а переделать под себя. Ну так и на кой черт было еще и старика в это втягивать?!
Иоанн пожал плечами.
— Ты видел старика? Видел? Он на тебя смотрел так, будто у тебя прямо сейчас из-под рясы хвост вылезет.
— Может, и вылезет, — устало сказал Иоанн.
Акакий резко повернулся.
— И что дальше? Думаешь, если сказать это вслух, оно станет не таким страшным? Хорошо. Скажу. Никакого конца света нет, — сказал он уже тише. — Есть ты.
Иоанн закрыл глаза.
— Да.
— Не смей говорить это так спокойно! — рявкнул Акакий.
Он снова отвернулся, провел рукой по лицу.
— Он не может стать Богом. Но явно, очень этого хочет. И тебя он создал именно поэтому. Один раз. Одного. Как жалкую пародию на...
Он замолчал.
— На Христа, — тихо сказал Иоанн.
Акакий зло пнул еще одну шишку.
— Да. На него.
Некоторое время они стояли молча. Потом Иоанн медленно опустился на старое поваленное дерево. И заговорил:
— Сначала я думал, что я Хранитель книги. Потом, что я сын Сатаны. Потом, что я Страж печатей. И каждый раз он позволял мне в это верить. Даже помогал. Подталкивал. Чтобы я сам придумал себе смысл. Сам решил, что нужен для чего-то правильного. А потом каждый раз выяснялось, что я ошибался.
Акакий молча стоял напротив.
— Получается, что я не Хранитель. Не Страж. Не тот, кто должен остановить конец света. Я просто орудие. Пешка, которую он двигает по доске, пока я думаю, что иду сам.
Ветер шевельнул верхушки сосен. Где-то далеко треснула ветка.
— Мы все время думали не верно, — сказал Иоанн. — Про печати. Про ад. Про конец света. Будто он хочет просто вырваться и все уничтожить. Но ему это не нужно. Ему не нужен ад. Он и так у него есть. Ему нужен этот мир.
Он поднял голову.
— И все это с самого начала делалось для меня. Книга. Печати. Врата. Все. Чтобы я чувствовал себя особенным. Нужным. Чтобы считал себя спасителем. Чтобы всю жизнь шел туда, куда он хотел, и даже не замечал этого. Чтобы люди верили мне, а узнав кто я, возможно, признали и его...
Акакий шумно выдохнул сквозь зубы. Иоанн говорил все так же спокойно. Почти равнодушно.
— Благими намерениями проложил себе дорогу в ад.
Он замолчал на несколько секунд.
— Жар-Птица это знала. Как и знала, что уничтожив отца, я займу его место. А заняв его место, я не буду исправлять этот мир. Она просто решила, что из двух зол я наименьшее.
Акакий долго молчал. Потом подошел ближе и тяжело сел рядом на поваленное дерево. Некоторое время он смотрел себе под ноги, ковыряя носком сапога мокрую землю.
— Акакий, — тихо сказал Иоанн. — Я не хочу быть им. Я не хочу.
— Ну, Святоша, — сказал он наконец. — Значит, не будешь. Потому что из тебя Сатана выйдет так себе.
Иоанн невесело усмехнулся.
— Спасибо.
— Нет, я серьезно. Ты слишком много думаешь. Слишком часто жалеешь людей. И вообще, какой из тебя владыка ада? Ты же через неделю начнешь мучиться совестью за каждого грешника. Сядешь на трон, посмотришь на все это и скажешь: «Может, мы все-таки не будем никого вешать вниз головой? Может, хватит просто беседы?»
Он вздохнул и потер лицо ладонью.
— Жар-птица знала. И потому соврала. Потому что ей проще, чтобы ты думал про конец света, чем про то, что ты однажды можешь стать новым хозяином всей этой дряни. Главное, чтобы эта древняя курица не поняла, что ты не собираешься ни убивать своего папашу, ни занимать его место.
Иоанн посмотрел на него.
— Почему?
— Потому что тогда она снова начнет делать то, что уже делала.
Акакий скривился.
— Хватать детей. Прятать их. Тащить их черт знает куда под предлогом, что она их спасает... Нет, ты только посмотри, как все замечательно складывается. Есть мертвый князь, которого твой папаша явно готовил себе в предводители. Есть армия, которую этот князь должен был повести. Есть дети вроде Любавы, отмеченные, нужные, такие, которых Сатана не может создать сам, а потому охотится за ними. И есть Жар-птица, которая вместо того, чтобы рассказать правду, врет и хочет спрятать этих детей раньше, чем до них доберется он.
Он помолчал и невесело усмехнулся.
— А мы, как последние идиоты, все это время думали, что речь идет о печатях и конце света.
Акакий поднял глаза на Иоанна.
— Нет, Святоша. Речь все время шла о людях. О тех, кого можно использовать. О князе. О детях. О тебе.
Иоанн закрыл глаза. Перед ним снова встало лицо Любавы. Перепуганное, злое, слишком взрослое для ребенка.
— Значит, мы должны найти детей раньше, — тихо сказал он.
Акакий покосился на него.
— Всех?
— Скольких успеем.
— А потом что? — зло спросил Акакий. — Соберем их всех в одном месте? Десяток, два, тридцать. Таких, как Любава. Таких, как ты. И кто будет за ними смотреть? Ты? Я? Яга? Колобок?
— Да.
Акакий уставился на него.
— Ты сейчас серьезно?
— Более чем.
— Но это невозможно, Святоша, — сказал Акакий уже совсем тихо. — Мы не сможем найти всех. Речь ведь не об одном селе. И не о Руси даже. Речь обо всем мире...
Где-то совсем рядом сухо хрустнула ветка, и оба сразу обернулись. Между сосен стоял старик. Невысокий, сгорбленный, в старой темной одежде, слишком простой, чтобы запомниться. С посохом. С седыми волосами до плеч. Самый обычный старик, каких полно возле монастырей, на дорогах и у папертей. И все же Иоанн сразу почувствовал, что что-то не так.
Старик стоял спокойно и смотрел на них так, будто давно уже здесь был. Будто ждал. Иоанн почувствовал, как по спине медленно ползет холод. Лицо было незнакомым, но ощущение было совершенно противоположное.
Старик сделал шаг вперед. Теперь, под его ногами не хрустнула ни одна ветка.
— Детей вы не найдете, — спокойно сказал он. — Во всяком случае, не всех. И не так.
Иоанн нахмурился.
— Кто вы?
Старик будто не услышал.
— Они не рождаются рядом друг с другом и не в одно время даже. Один появится в монастыре под Псковом через множество лет. Другая в маленьком доме у моря, так далеко, что вы даже не знаете названия той земли. Третий уже родился и сейчас спит в доме человека, который через десять лет продаст его за горсть серебра и мешок муки.
Несколько секунд никто не двигался.
Потом Акакий очень медленно шагнул вперед, заслоняя собой Иоанна. Маленький, почти лысый бес в съехавшей на лоб шапке выглядел бы смешно, если бы не его лицо. Сейчас в нем не было ни привычной ухмылки, ни злости. Только настороженность и какая-то звериная, почти древняя готовность вцепиться в глотку.
— Ты кто такой? — тихо спросил он.
Старик посмотрел на него спокойно.
— Это не важно.
— Нет, очень даже важно, — огрызнулся Акакий. — Потому что ты вылез из ниоткуда посреди ночного леса, несешь такую хрень, которую знать не должен вообще никто. Да и выглядишь ты так, будто если тебя пнуть, ты либо развалишься, либо начнешь колдовать да проклинать. А я очень не люблю такие сюрпризы.
Старик чуть склонил голову.
— Знаю.
— Да, вообще нисколечко не странно...
Старик некоторое время молчал, глядя куда-то мимо них, в темноту между сосен, будто видел там не лес, а что-то совсем другое.
— Я здесь потому, что проклятье пало, — сказал он наконец. — И молодой князь последовал за тьмой. Это очень плохо для всех. И в первую очередь для тебя, Иоанн.
Акакий выругался сквозь зубы и шагнул вперед.
— Послушай, морда ты туманная, с уклоном на загадочность. Прежде чем сыпать советами, давать наставления и рассказывать нам, что все очень плохо, ты сначала представься.
Старик посмотрел на него спокойно.
— Я просто старик.
— Да, — зло сказал Акакий. — Просто мимо проходящий старик, который знает про князя, про детей. Каждый день такое вижу.
Старик чуть заметно усмехнулся. Очень устало.
— Имя мое Сварог. Оно тебе что-то дает?
Акакий нахмурился. Иоанн тоже. Имя было древнее. Слишком древнее. Настолько старое, что от него сразу становилось не по себе.
— Не важно, кто я, — продолжил старик. — Важно, кто вы.
Он посмотрел на Иоанна.
— Детей искать не нужно. Вы не успеете найти всех.
— Мы уже поняли. Тогда, ты знаешь что нужно делать дальше? — с нескрываемым сомнением в голосе, спросил Иоанн. — Я с бесом солидарен. Странно это всё...
Старик повернул голову туда, где за лесом, за черными соснами и темной дорогой, остался мир.
— В первую очередь, вам нужно устранить князя. Он опасен.
— Устранить..., будто это так легко, старый маразматик, — буркнул Акакий, но так, чтобы его услышали.
— Понимаю. Я тоже пытался. Я спрятал его в проклятии. Это была моя... миссия, — тихо сказал старик. — Я надеялся, спрятать его там, где его никто не найдет. Где не будет ни имени, ни памяти, ни боли. Только темная вода, тишина и вечное одиночество. Чтобы он забыл, кто он. Забыл свое имя. Забыл, кем должен был стать. Чтобы он остался там навсегда. В небытии. В безмолвии. Один.
Он замолчал на мгновение, и Иоанну вдруг показалось, что старик говорит это не только о князе. Будто за этим, скрывалась не одна история...
— Но проклятье снято. И вскоре.... армия ада ступит на землю. Не весь ад. Но достаточно, чтобы посеять хаос. Элион не может создать свой мир. Он не Бог. Но он может взять ваш мир и начать переделывать его под себя. Медленно. Через людей. Через страх. Через голод. Через войну. Через тех, кто сам откроет ему дверь.
Услышав имя Сатаны, Акакий и Иоанн переглянулись. Старик явно знает много, даже слишком... Тем временем, Сварог смотрел прямо на Иоанна.
— А потом он придет за тобой. Потому что без тебя этот мир ему не удержать. Ты ключ ко всему, Иоанн. Единственный человек, которого Элион сумел создать сам. И в тебе для него осталось единственное доказательство, что он тоже способен стать чем-то большим, чем он есть. Что он тоже может быть как... Бог.
Иоанн почувствовал, как внутри все сжалось.
— Ты тот, через кого он может влиять на этот мир. Тот, через кого он надеется однажды удержать его. Сделать своим.
Акакий зло фыркнул.
— Очень мило с твоей стороны, Сварог, что ты пересказываешь нам то, что мы и так уже прекрасно поняли. Раз уж ты у нас всеведущий старик, пророк или кто ты там вообще такой, может, ты сразу скажешь, что конкретно нам делать?
Старик посмотрел на него. И вдруг в первый раз за все время в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.
— То же, что и всегда, бес с церковным именем.
Акакий застыл. Старик сделал еще один шаг вперед.
— Спасать мир, который стал для тебя домом. Защищать священника, который стал тебе братом. И не дать ему поверить, что он уже проиграл.
Старик некоторое время молчал, глядя куда-то в темноту между сосен, будто видел там не лес, а что-то совсем другое.
— Чтобы возглавить армию ада, молодому князю нужно время, — сказал он наконец. — Слишком долго он был проклят. Слишком долго был никем. Без имени. Без памяти. Без воли. Все, что делало его ценным для ада, почти исчезло. Он снова должен научиться помнить. Научиться хотеть. Научиться вести за собой.
Перед глазами Иоанна опять всплыло болото. Черная вода. Мутный взгляд. И тихое, бессмысленное: «Хе».
— Сейчас он глуп, как ребенок, — продолжал старик. — Но это пройдет. В аду умеют учить.
Акакий поморщился.
— Ясно. Значит, князя-переростка, ждут ускоренные курсы по концу света.
— И это время нужно использовать, — спокойно закончил старик.
— Как использовать? — сразу спросил Акакий. — Ты сказал, он в аду? Нам что теперь, спускаться вниз?
Старик посмотрел на него спокойно.
— А тебя это пугает?
Акакий уставился на него так, будто хотел либо ударить, либо рассмеяться.
— Слушай ты... Да, меня пугает возвращение в ад. Там за то время, что меня не было, наверняка такую дрянь наворотили, что проще в прорубь с иконой прыгнуть. В прошлый раз я хотя бы понимал, кто там кого хочет прирезать, предать или сожрать. А сейчас, чувствую, одна половина уже сожрала вторую, и теперь дружно думают, с какого конца начать жрать меня.
Он шагнул ближе и ткнул пальцем в сторону старика.
— А вообще, с какой стати мы должны тебе верить?
— Акакий, перестань, — тихо сказал Иоанн.
— Нет, не перестану. Потому что у нас тут посреди леса появился какой-то дед, который, представляешь себе такое, знает всё и обо всём. И при этом делает вид, что это совершенно нормально!
Иоанн устало провел рукой по лицу.
— Это тот самый старик из видений Яги. Тот, кто наложил проклятие на Светозара. Помнишь, она говорила...
— И что, это должно его как-то оправдать?
— Уймись. Это значит, что он многое знает, и многое может, — продолжил Иоанн. — И не обязан объяснять тебе, откуда, почему и зачем.
Старик посмотрел на него с почти отцовской любовью. И вдруг едва заметно улыбнулся. Странно. Почти печально.
Иоанн сам не понял почему, но от этой улыбки ему стало не по себе еще больше, чем раньше. В старике чувствовалась огромная сила. Такая, что рядом с ней даже Сатана переставал казаться всемогущим. И он знал его настоящее имя. Назвать его пророком было бы, наверное, самым простым. И самым неправильным. Потому что пророки говорят от чужого имени. А этот старик говорил так, будто.... Да, что-то в нем смущало. Но это что-то всё время ускользало, как бы ты не старался ухватиться. Старик смотрел на них, как человек смотрит на огонь в печи... с теплом, с усталостью и с полным пониманием, что однажды он все равно погаснет.
Акакий, впрочем, этих мыслей не разделял.
— Нет, я все равно тебе не верю, — буркнул он. — Ты подозрительный. И имя у тебя подозрительное. И вообще, если ты такой умный, то мог бы появиться пораньше. Например, до того, как все стало совсем плохо.
Старик снова посмотрел на него. И в глазах его мелькнуло что-то вроде усталой насмешки.
— Я появляюсь всегда слишком поздно, но появляюсь, — тихо сказал он.
Потом повернулся и пошел прочь.
— Эй! — рявкнул Акакий. — Это все? А дальше что? Мы должны просто пойти и... что?
Старик не остановился.
— Идите туда, где вас ждут, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы всегда умели находить беду. На этот раз она сама найдет вас.
А потом он просто ушел. ЧИ между сосен вдруг никого не оказалось. Только темный лес. Мокрая хвоя. И тишина.
Акакий несколько секунд смотрел ему вслед, потом медленно выругался. Очень длинно. Очень зло. Иоанн ничего не сказал. Он все еще смотрел туда, где только что стоял старик, и никак не мог отделаться от чувства, что они только что разговаривали не с простым человеком, а может, и не с человеком вовсе.
***
— Да вы шутите?
Яга так резко поднялась, что едва не стукнулась макушкой о потолок землянки. Там было тесно до невозможности. Под низким потолком висел дым. В углу потрескивала наспех сделанная маленькая печка. Старые доски, корни, кусок пня, всё почти как у нее дома, только в уменьшенной версии.
Иоанн стоял у стены, слишком высокий для этой норы, и потому сутулился еще сильнее обычного. Акакий ходил из угла в угол, цепляясь локтями за полки и ругаясь каждый раз, когда что-нибудь падало. Колобок лежал у печки, завернутый в тряпку, как младенец, которого очень любили. Он явно шел на поправку. Уже не кашлял огнем, не стонал каждые пять минут и даже снова начал скалиться. Но по привычке продолжал изображать из себя великого мученика, героически раненного в бою.
— Ягодка, я, конечно, бес с врожденным юмором и природным обаянием, — мрачно сказал Акакий, — но сейчас говорю совершенно серьезно. Он появился посреди леса. Из ниоткуда. Накидал нам информации, которую мы до сих пор кое-как перевариваем, и свалил. Даже не объяснил нормально, кто он такой. Только имя сказал.
— И какое же? — тихо спросила Яга.
— Сварог.
Яга замерла. Акакий этого даже не заметил.
— А потом этот дед посмотрел на меня так, будто знает про меня что-то, чего даже я не могу знать, и заявил: «Бес с церковным именем». И сказал это так, будто это не сколько оскорбление, сколько диагноз.
Яга очень медленно села обратно.
— Боюсь, мальчики, это не пророк и не человек, — тихо сказала она. — И даже не колдун.
Акакий наконец перестал ходить по землянке.
— Еще тогда, в видениях, я чувствовала, что он похож на...
Она осеклась. Потом посмотрела сначала на Иоанна, потом на Акакия.
— Но сейчас, после всего, что вы рассказали... я уверена.
В землянке стало так тихо, что было слышно, как потрескивает смола в поленьях.
— Это был он, — сказала Яга. — Бог.
Несколько секунд никто не двигался. Потому что это было слишком. Даже для них. Для Иоанна, который был сыном Сатаны. Для Акакия, который родом из ада. Для Яги, которая помнила вещи старше многих княжеств. И все равно... это было слишком.
Акакий медленно сел прямо на пол.
— Хотите сказать, — очень осторожно произнес он, — что там, в лесу, я то и дело орал на Бога? И он мне это позволил?
— Ооо, — донеслось от печки. Колобок лежал на боку и довольно скалился. — Ты наорал на Бога? Про рай можешь теперь забыть.
— Во-первых, я и так бес.
— Во-вторых? — самодовольно спросил Колобок.
— Во-вторых, если это и правда Бог, то он должен понимать, что я был в стрессе.
— Конечно, — очень серьезно сказал Колобок. — Уверен, именно это и будет сказано про тебя на Страшном суде. «Обвиняемый орал на Господа, хамил, угрожал и, кажется, послал его к черту. Но суд принимает во внимание, что обвиняемый был немного на нервах».
Все дружно засмеялись, но как-то совсем не весело. А потом, в землянке снова стало тихо. Только потрескивали дрова в печке, да где-то под полом тихо шуршали корни, будто сама земля прислушивалась к их разговору. Акакий вдруг заговорил:
— Кстати, Святоша, между делом, совершил еще одну гениальную глупость...
Иоанн устало потер лицо.
— Какую именно? У меня были насыщенные деньки.
— Ту, где ты рассказал старому монаху, что ты сын Сатаны.
Яга отмахнулась.
— Да сказал и сказал. Что изменилось?
— Ну не знаю, Ягодка. Может быть, то, что бедный старик теперь, наверное, сидит в своей келье, пьет святую воду прямо из ведра и думает, не пригрел ли он у себя будущий конец света?
— Успокоится, — спокойно сказала Яга. — Не сразу. Но успокоится. Он старый монах, а не деревенская бабка. Старые монахи умеют жить рядом со страшными вещами. Иначе они бы до старости не доживали.
Она посмотрела на Иоанна уже мягче.
— И я понимаю, почему ты сказал. После всего,... тяжело носить это одному.
Акакий недовольно фыркнул, но спорить не стал.
— Сейчас есть мысли поважнее, — продолжила Яга. — Как устранить молодого князя?
Иоанн медленно поднял голову.
— Из слов старика ясно, что Светозар ушел вместе с Сатаной и....
— Но в ад ли, — перебил Акакий.
Все посмотрели на него.
— Ну а что? — буркнул бес. — Не будет же твой папаша тренировать князя прямо в аду. Перед всеми этими рогатыми уродами, которые потом должны будут за ним идти. Светозар сейчас больше похож на слюнявого идиота, чем на предводителя армии. Значит, они где-то отдельно. Скрыты. Где-то, куда никто больше не сунется.
Яга медленно кивнула.
— Похоже на правду.
Иоанн сидел, глядя в огонь. Потом тихо сказал:
— Я смогу посмотреть.
Акакий резко повернул к нему голову.
— Это то о чем я думаю?
— Если он может использовать мою силу, чтобы смотреть моими глазами... я, возможно, могу сделать то же самое.
Яга нахмурилась.
— Иоанн...
— Он сейчас слаб, — перебил ее Иоанн. — Пока еще слаб. Старик указал на это прямо. Значит, связь между нами сейчас тоже слабее.
— Да, такая слабая, что чуть не убила нас всех совсем недавно... — очень тихо сказал Акакий.
Иоанн поднял глаза. Его взгляд был спокойным и решительным. Вот это было хуже всего. Когда Святоша начинал смотреть вот так, обычно через полчаса они либо дрались с какой-нибудь древней дрянью, либо бежали от разъяренной толпы, либо оба висели вниз головой на дереве и спорили, чья это вообще была идея.
— Отличный план. Вообще не вижу, как это может обернуться чудовищной катастрофой.
***
Далеко отсюда, за лесами, реками и дорогами, за монастырями, селами и городами, где люди еще спали, ругались, любили, торговались и даже не подозревали, что мир уже медленно трещит по швам, на высокой черной скале стоял замок. Когда-то над его башнями реяли княжеские знамена. Когда-то во дворе звенело оружие, в окнах горел свет, а по лестницам бегали слуги. Теперь он был мертв. Камень почернел от времени и пожаров. Башни стояли пустые, как выбитые зубы. Ветер гулял по пустым залам, хлопал сгнившими ставнями и таскал по полу старую солому, кости и клочья истлевших гобеленов. Это был замок Светозара. Дом, который он когда-то потерял. Дом, в который он теперь вернулся.
Через разбитые ворота, через заросший двор, через пустые коридоры, где на стенах еще висели проржавевшие крюки и цепи, можно было пройти в большой зал. Там, посреди темноты и пыли, стоял Светозар. Он уже не был тем жалким утопленником, который смотрел мутными глазами и только тихо говорил свое бессмысленное «Хе». Не был и безумным юношей, мчащимся по темному лесу неистово хохоча. В нем снова появлялось что-то не человеческое. Самое страшное, что могло в нем появиться.
Перед ним на каменном полу корчился человек. Один из тех несчастных, которых всегда можно найти, жадный, злой, готовый на все ради собственной шкуры. Его притащили сюда из какой-то деревни. Он плакал, ползал на коленях, целовал сапоги и обещал все, что угодно. Светозар смотрел на него растерянно.
А потом услышал голос. Тихий. Спокойный. Знакомый. «Вспомни».
И сразу же перед глазами вспыхнуло воспоминание. Светлый зал полный людей. Молодой князь сидит за длинным столом, а перед ним на коленях стоит человек. средних лет, но уже с сединой. Виноватый только в том, что сказал не то и не вовремя. Он плачет. Просит. Обещает исправиться. А Светозар слушает. Долго. С удовольствием. Ему нравится. Нравится, как дрожит чужой голос. Как человек надеется. Как верит, что его сейчас простят.
А потом князь медленно встает, подходит ближе и с такой силой бьет его сапогом в лицо, что раздается сухой, чудесный хруст. Светозар вздрогнул. Человек на полу перед ним все еще плакал.
«Вспомни», — снова сказал голос.
И он вспомнил.
Как ломал людям челюсти о каменные ступени. Как держал чужую голову в бочке с водой, пока ноги не переставали дергаться. Как однажды приказал привязать двоих братьев к лошадям только потому, что ему не понравилось, как они на него посмотрели. Как потом сидел вечером у окна, пил вино и чувствовал только одно: довольство.
Ему нравилось. Нравился звук ломающихся костей. Нравилось, когда люди падали на колени. Нравилось, когда его боялись. Нравилось слушать мольбы. Особенно когда он уже заранее знал, что не поможет.
На полу человек вдруг закричал. Светозар не заметил, когда подошел к нему. Только почувствовал, как пальцы сами сжались на чужом лице. Раздался хруст. Человек завыл. Светозар тяжело дышал. А потом вдруг улыбнулся. Неуверенно. Почти растерянно. Как человек, который наконец вспомнил что-то очень важное.
В глубине зала, у самого трона, стояла высокая темная фигура. Она почти терялась в тенях. Лица было не разглядеть. Только глаза. И голос.
«Вот так. Вспоминай. Ты всегда был особенным».
Светозар поднял голову.
«Нет», — хотел сказать он. Но не сказал. Потому что внутри уже поднималось другое. Старое. Знакомое. Правильное.
«Я выбрал тебя, — говорил голос. — Только тебя. Ты всегда был лучше остальных. Сильнее. Смелее. Жестче. Они боялись тебя, потому что чувствовали: ты создан не для того, чтобы жить, как все».
Светозар медленно поднялся. Кровь капала с его рук на каменный пол.
«Ты рожден не для того, чтобы прятаться в грязи и болотах. Не для того, чтобы умереть и быть забытым. Ты князь. Ты вождь. Ты тот, за кем пойдут».
Во дворе, за стенами замка, уже слышались шаги. Сначала немного. Потом больше. Потом сотни.
Они выходили из леса, из тумана, из темных оврагов и старых могил. Люди. Не совсем люди. Мертвецы. Солдаты, утопленники, висельники, те, кого забыли похоронить, и те, кто умер слишком злым, чтобы лежать спокойно. Они собирались под стенами замка молча, как собирается буря.
Светозар смотрел в окно и чувствовал, как внутри него снова оживает то, что проклятие пыталось утопить в темной воде и безмолвии. Жажда.
«Я дам тебе армию, — сказал голос. — Такую, какой еще не было. И мы исправим этот мир. Сделаем его таким, каким он заслуживает быть».
Светозар закрыл глаза и улыбнулся.
Продолжение следует...