В человеке заложена способность к мифотворчеству. Поэтому люди, алчно впитывая в себя ошеломляющие или таинственные рассказы о жизни тех, что выделялись из среды себе подобных, творят легенду и сами же проникаются фанатической верой в нее. Это бунт романтики против заурядности жизни.
Луна и грош, С. Моэм
Этот пассаж с детства и довольно долгое время я помнила наизусть. Но от книги уже не осталось каких-то ясных воспоминаний, кроме того, что это "что-то про художников". И вот спустя лет тридцать, наверное, я решила ее перечитать. В последнее время мои планы на чтение летят в черную дыру, читаю я, что на сердце ляжет в конкретный свободный момент. Но идея перечитать Луну и грош появилась у меня ещё во время юбилейного чтения Узорного покрова и укрепилась при объявлении марафона Моэма, который уже закончился, а я все читала) Ну, буду честна, я начала читать, когда он уже закончился) Зато Луна и грош и ещё одна книга, которую, в силу ее предмета, я решила не постить на Страстной неделе, привели меня как блудную дщерь обратно под своды Пушкинского музея, чтобы, купив там карту друга, в любой удобный момент читать книги и любоваться искусством.
Как всем, наверное, известно, в Галерее искусства стран Европы и Америки XIX–XX веков ГМИИ прекрасная коллекция импрессионистов и постимпрессионистов. За последними я и отправилась в галерею на днях, поскольку, как недвусмысленно намекает даже обложка моего издания книги, Луну и грош Моэм писал, опираясь на Гогеновский миф.
Рассказ ведётся от лица некоего молодого писателя, который якобы был знаком с одним художником, ставшим притчей во языцех из-за своих картин, своей жизни и своей смерти. Он пытается вспомнить того человека, которого знал он сам, вне мифа, уже созданного после смерти художника. Таким образом, главный герой книги не рассказчик, а объект его интереса, биржевой маклер Чарльз Стрикленд, в сорок лет кардинально изменивший свою судьбу. Самый скучный человек на свете, как аттестует его жена, заранее извиняясь перед нашим рассказчиком, когда зовёт его в гости. Этот самый скучный человек в возрасте сорока лет, пока семья на даче, навсегда сбегает в Париж, чтобы предаться там своей тайной страсти - писать, наконец, картины. Кризис среднего возраста, многих заставляющий мечтать о перемене участи в этом возрасте, потому что жизнь одна, а ничего не сделано, в этой книге подан как творческий импульс, которому невозможно противостоять. На самом деле, возможно, это он и есть. В человеке заложена не только способность к мифотворчеству, но и к творчеству вообще, и, если она не реализована, то толкает нас изнутри, как неродившийся ребенок. В этом состоянии люди как правило нечувствительны к чужим проблемам, даже самых близких, ведь "река жизни утекает в вечность", нужно скорее что-то делать, родить что-то великое. Герой Моэма Чарльз Стрикленд в этой своей нечувствительности доведён до абсолюта, показан настолько бесчувственным, насколько, возможно, сам Гоген не был, но, кажется, был Моэм. Потому что он сбежал от жены на Таити "писать книгу" (с любовником) и в итоге просто бросил ее и дочь. И важное отличие Стрикленда от Гогена (Гоген не скрывал свое увлечение живописью, а Стрикленд ходил на занятия живописью тайно), возможно, продиктовано сходством, которое Моэм невольно чувствовал у себя с героем. Только он должен был скрывать от всех не страсть к живописи, а совсем другую страсть, на тот момент противозаконную в Британии (напоминаю, что по обвинению в "грубой непристойности" Уайльд сидел в тюрьме два года в 1895 - 1897, а Алан Тьюринг был приговорен к химической кастрации в 1952-м, то есть всю свою жизнь Моэм практически был вне закона в родной стране, не от хорошей жизни купил он виллу на Лазурном берегу). В романе рассказчик встречается со Стриклендом в Париже по просьбе жены, пытаясь вернуть его в семью, но Стрикленд непреклонен, жена его больше не интересует, дети уже не настолько милые, чтобы их любить, работать маклером он не может и он так долго содержал семью, что пусть теперь жена сама работает (как всегда, бесплатный женский труд на то и бесплатный, что его никто не ценит и даже трудом не считает, он работал на семью, а дети сами росли, всем же известно, что дети сами растут). Рассказчик далее разворачивает перед нами панораму бесчувственности Стрикленда к окружающим, доводя до трагической истории. Когда герой уже скрывается за горизонтом, двигаясь по двойной сплошной между добром и злом как по рельсам, Моэм пишет: "Писатель испытывает художественное удовлетворение при созерцании зла, и это немного пугает его. Но искренность принуждают его признаться, что хотя он и осуждает известные поступки, но его интерес к мотивам их несравненно сильнее его отвращения. Выдержанный характер, доведенный до своего логического завершения, восхищает автора, создавшего такой образ, а в этом уже есть вызов закону и порядку. Я думаю, что Шекспир писал Яго с наслаждением, которого он не испытывал, создавая нежный образа Дездемоны, сотканный из лунных лучей. Может быть, создавая свои отрицательные типы, писатель удовлетворяет этим инстинкты, глубоко коренящиеся в нем, привычки и обычаи цивилизованного общества только загнали их в таинственные изгибы подсознательного… Облекая образы, созданные его воображением, в плоть и кровь, он дает жить той части самого себя, которая не находит других способов для своего выявления. Испытываемое им при этом удовлетворение есть своего рода освобождение."
Моэм сделал своих героев довольно однозначными, если не вглядываться в компоненты, из которых эта простота состоит. К образу Стрикленда, помимо Гогена и себя, добавил он и щепотку Ван Гога, но скорее внешнюю: рыжую бороду, худобу, безразличие к удобствам. А многие черты характера Ван Гога достались другому герою романа, голландцу Дирку Строву. Его мягкость, сочувствие к людям, желание организовать коммуну художников. Только Ван Гог был талантлив, а Стров, невзирая на тонкий вкус в живописи, пишет слащавые итальянские пасторали, радующие мещанский вкус. Трагизм его героя - в противоречиях. Он, подобно князю Мышкину, жаждет всех спасти, до кого дотянется. И спасает Бланш, женившись на ней. Однако Бланш, как и Настасье Филипповне, это не нужно. Ван Гог тоже "спасал", примерно с тем же итогом.
Моэм несколько раз упоминает какую-то первобытность Стрикленда, и даже сравнивает его с сатиром (сделаем зарубку на память, о сатирах мы поговорим на следующей неделе). Дионисийство Стрикленда периодически всплывает в книге, и, мне кажется, это верно подмеченная Моэмом черта самого Гогена: "Он поражал своей странностью, но ничуть не казался безобразным. Было что-то величавое в его неуклюжести. Не знаю, как точнее описать впечатление, которое он на меня производил. Вряд ли можно было назвать бесплотным духом то, что светилось в Стриклэнде, хотя тело его так таяло, что казалось чуть не прозрачным. На лице его все еще отражалась его чувственность; но, хотя это звучит бессмыслицей, его чувственность казалось странно одухотворенной. В нем было что-то первобытное. Мерещились темные силы природы, в виде полулюдей, которые греками олицетворялись в полуживотных – сатиров и фавнов."
И позже, описывая итог трагической истории с Бланш в Париже:
"- Она была постоянно в страхе. Наконец я взял ее.
Не знаю почему, но в тоне, которым он произнес это, я странным образом почувствовал силу его желания. Оно было неудержимо и страшно. Его жизнь была страшно оторвала от всего материального, и его тело по временам точно жестоко мстило его духу. Внезапно получал преобладание сатир, таившийся в нем, и дух его был беспомощен в борьбе с инстинктом, у которого было все могущество первобытных сил природы. Этот инстинкт захватывал его так, что у него в душе не оставалось места ни для благоразумия, ни для благодарности."
После этой истории герой покидает Париж и через Марсель наконец добирается до того, чему суждено стать пунктом назначения, до Таити, где постепенно индегинизируется, поселяется в хижине молодой жены (Моэм щадит нас, или себя, в книге ей 17, а не 13) и начинает писать картины этого места в его первобытных красоте и ужасе. Местный доктор описывает свои впечатления от хижины художника, сравнивая их с посещением Сикстинской капеллы: "От пола до потолка стены были покрыты странной сложной композицией. Это было неописуемо, чудесно и таинственно. Доктора охватило чувство, которого он не мог ни понять, ни проанализировать. Он ощущал благоговение и восторг, точно при возникновении на его глазах нового мира. Это было что-то великое, чувственное и страстное, и в то же время нечто дикое, заставлявшее трепетать от ужаса. Это была работа человека, который опустился в скрытые глубины природы и открыл там тайны, прекрасные и жуткие. Это была работа человека, узнавшего вещи, знать которые-кощунство. Это было нечто первобытное и безумно ужасное, нечеловеческое." Здесь опять Моэм, кажется, напоминает нам про узорный покров бытия, который мечтал отвернуть Стрикленд. Такова трактовка образа Моэмом. Что это был человек, страстно желавший увидеть суть бытия. И в этом смысле его смерть на этом острове и его капелла в хижине показывают нам, что он увидел. Таити Моэм сравнивает с садом Гесперид, а яблоки в нем - те самые плоды познания, которые не дано вкушать смертному. Чтобы он не увидел величия и безразличия этого мира.
В качестве коктейля для этой книги я сделала достаточно очевидный выбор, приготовив базовый вариант Май Тай. Немного отступив от рецепта, я потолкла вначале в шейкере несколько листьев мяты, после чего смешала в нем со льдом 20 мл лаймового сока, 10 мл сахарного сиропа, 10 мл миндального сиропа, 20 мл апельсинового ликера и по 25 мл тех ромов, которые у меня были. Перелила в бокал тики со льдом, украсила мятой и лаймом. Кажется, этот сердитый бокал ждал эту книгу)