Что такое Старый Город для бакинца? История? Сердце столицы? Место силы или обитания? Наверное, в различные периоды и отношение было разным.
В советское время Ичери Шехер казался достаточно депрессивной частью города. На фоне архитектурных зданий Центра и новостроек Большого Баку старенькие домики внутри Крепости, которые не ремонтировались с незапамятных времен, выглядели неказистыми отголосками прошлого.
Сам внутренний город не продвигался как историческая ценность, а из множества объектов наследия (бань, мечетей, караван-сараев и т.д.) на слуху были только Девичья Башня и дворец Ширваншахов. В 1964 году, во время раскопок рядом с Башней, обнаружили Базарную площадь XII — XIII века, впоследствии и она стала достопримечательностью, но славы первых двух объектов так и не достигла.
Я это пишу не в форме критики. Баку в то время активно застраивался и демонстрировал всему миру шикарные сооружения советского периода (это отлично прослеживается по наборам открыток, выпускавшихся раз в несколько лет, начиная с середины 60-х годов). Просто описываю факты.
При этом Крепость, так бакинцы называли Ичери Шехер, выделялась горожанами, как особый культурно-исторический район Баку, где жили «крепостные».
Что касается самого Старого Города, то самый сложный его период пришелся, пожалуй, на конец XIX — начало XX века, когда все административные органы переехали во Внешний Город, религиозная жизнь переместилась в новые храмы и мечети, а городская — в парки, скверы и культурные учреждения. Про Ичери Шехер фактически забыли. Даже бакинские миллионеры перестали в нем строиться, предпочитая просторы за крепостной стеной.
В этот период и посетил Крепость Василий Сидоров, который оставил ее описание в своей книге.
Каменное сердце старого города
Старый Баку предстал передо мной как замкнутый мир — буро-желтый, суровый, словно высеченный из единого камня. Это было не просто поселение, скорее гнездо, приютившееся на склоне холма, из которого вверх вырывались минареты и тяжело поднимался массив ханского дворца — когда-то гордой резиденции ширваншахов.
Попасть внутрь оказалось делом непростым.
Я обошёл немало инстанций, прежде чем получил заветное разрешение и ключ. И вот, наконец, тяжелые двери распахнулись передо мной.
Дворец встретил меня тишиной.
Глухие стены, почти без окон, отбрасывали холодную тень. Но стоило присмотреться — и прошлое начинало проступать сквозь запустение. Каменные порталы были оплетены тончайшей резьбой: арабески, листья, цветы — всё это словно дышало прежней роскошью.
Я невольно остановился.
— Посмотрите на работу, — сказал сторож, заметив мой интерес. — Такое сейчас уже не делают.
Внутри было пусто и гулко. Залы, где когда-то шумела жизнь восточного двора, теперь служили складом. Среди каменных стен стояли артиллерийские орудия — чуждые, грубые, лишенные всякой поэзии.
Но в самом сердце дворца меня ожидало нечто особенное.
Диван-хане и дыхание истории
Среди лабиринта помещений вдруг открывался двор, а в его центре — возвышенная площадка с круглым зданием.
Это было диван-хане — место суда.
Небольшое, изящное, окружённое аркадами, оно казалось почти легким на фоне тяжёлых стен. Солнце заливало его светом, и колонны отбрасывали глубокие синие тени на каменные плиты.
Я поднялся по ступеням.
— Здесь суд вершился, — тихо сказал проводник.
Внутри было прохладно. В центре зала — отверстие.
— Колодец… — пояснили мне. — Сюда падала голова осужденного.
Я невольно отступил.
История здесь ощущалась не как рассказ — как присутствие.
Рядом стояли две старые мечети. Одна — почти разрушенная, но с удивительно стройным минаретом, который словно поддерживал небо. Другая — живая, украшенная голубыми изразцами, с фасадом, похожим на каменное кружево.
Я долго не мог оторваться от этих деталей.
Но город звал дальше.
Лабиринты и базары
Улицы старого города — это не улицы в привычном смысле, а извилистые коридоры. Узкие, душные, с неожиданными поворотами, они заставляют двигаться медленно, почти на ощупь.
Я шел, прижимаясь к стенам, уступая дорогу осликам, нагруженным поклажей.
Над головой нависали балконы, окрашенные в яркие цвета, ставни — синие, словно кусочки неба. В тени стояли люди — в длинных халатах, в чалмах, в фесках. Их лица, загорелые, неподвижные, казались частью этого древнего мира.
Вскоре я вышел к месту, которое меня по-настоящему ошеломило.
Тёмные ряды.
Это был длинный крытый проход, заполненный лавками. Сразу нахлынул шум — голоса, стук, звон.
Кузнецы работали не переставая.
Ткачи перебрасывали нити с такой скоростью, что иглы сверкали, как молнии.
Повсюду — ткани, ковры, шали. Я видел платки такой тонкости, что их можно было свернуть в крошечный комок.
— Бери, хороший товар! — зазывал меня один торговец.
— Сколько стоит?
— Для тебя дешево!
Но стоило назвать цену — начинался настоящий спектакль.
Торг здесь был искусством.
Продавец сначала называл цену втрое выше, затем, видя моё недовольство, снижал её, уговаривал, обижался, снова уступал.
Я уходил — он возвращал.
Я возвращался — он уступал.
В конце концов я выходил с покупками, сам не понимая, как это произошло.
Ветер, камень и высота
— У нас есть одна беда, — сказала мне тётушка. — Ветер.
Я вскоре понял, что она имела в виду.
Северный ветер — «норд» — налетал внезапно. Он не просто дул — он нападал. Поднимал пыль, бил в лицо, рвал одежду.
— Сегодня норд, — говорили бакинцы, морщась.
Иногда он превращался в настоящий ураган. Тогда улицы пустели.
— Потому и поливаем мазутом, — объяснили мне. — Вода не удержится.
Я однажды вышел в новых калошах — и вернулся... почти босиком.
Мазут разъел резину.
Мы долго смеялись над моей неосторожностью.
Но даже ветер не мог испортить впечатление от города.
Особенно — с высоты.
Однажды мы поднялись к опреснителю — к той самой красной башне на вершине холма. Дорога шла через кладбище, по каменистым тропам, среди перекошенных плит.
Редкие цветы цеплялись за землю — огненные, лиловые, упрямые.
— Смотри, как живут, — сказал дядя.
Наверху я увидел, как морская вода превращается в пресную. Она поднималась по трубам, падала вниз водопадом, насыщаясь воздухом, и затем уходила в город.
Но главное было не это.
Я сел на камень — и замер.
Передо мной раскинулся весь Баку.
Залив сиял. Баилов мыс уходил в море. Далеко виднелись нефтяные районы. А внизу лежал сам город — крепость, дома, башни.
И среди них — Девичья башня.
Сумерки опускались стремительно. Море меняло цвет — от синего к лиловому. На набережной зажигались огни, словно ожерелье.
Стояла тишина.
Только шум воды нарушал её.
И вдруг мне захотелось невозможного — расправить крылья и улететь туда, за горизонт, в эту розовую даль, где сходятся море и небо.
И тогда я понял окончательно:
Баку — это не просто город.
Это состояние души.
Осталась часть: «Черный городок. Биби-Эйбат. Балаханы. Вечные огни и грязевые вулканы». Продолжать?