первая часть
Потом Костино кулинарное произведение торжественно выкладывали на красивое блюдечко и, разделив пополам, съедали мама с бабушкой под положенные восторженные всхлипывания. В общем, у Кости с самого раннего детства была какая‑то особенная тяга к кухне и готовке. Он мог подолгу наблюдать, как бабушка месит тесто, колдует над пирогом или как Ольга ловко шинкует овощи для супа и лепит крошечные, ровные, будто вырубленные штампом, пельмени.
Выдержав пару минут в роли зрителя, Костя требовал, чтобы и его допустили к делу, и начинал усердно пилить маленьким ножом несчастную морковку или переводить заготовки для пельменей.
— Я ему это, наверное, с грудным молоком передала, — смеялась Ольга, профессиональный повар из местной столовой. — Наследственное увлечение, династия.
— Ну вот, я так и знал, что из бабьего воспитания ничего путёвого не выйдет, — сокрушался дед, глядя, как внук с азартом лупит венчиком по какой‑то массе в глубокой миске.
Виктор преувеличивал. Нетипичное для мальчишки увлечение было, пожалуй, единственным «отклонением от нормы». Во всём остальном Костя был самым обычным пацаном: с упоением гонял мяч, срывался с уроков, дёргал девчонок за косички и разбивал колени и локти до крови.
Лет с семи Костя стал постоянным, полноправным участником семейной готовки и неизменно вызывал у родных бурю похвал. Впрочем, был у него и личный критик.
Девочка Таня была в их доме частой гостьей. Она была младше Кости всего на несколько месяцев, но из‑за худобы и маленького роста казалась намного младше. И хотя была девчонкой, стала Косте настоящим другом.
Таня жила с родителями в соседнем доме, хотя слово «жила» к их существованию подходило с натяжкой. Скорее они выживали: и отец, и мать были сильно пьющими людьми.
Соседи жалели детей непутёвых Севцовых, старались лишний раз накормить, одеть в что‑нибудь из того, из чего уже выросли свои, сунуть в карман мелочь, вложить в портфель чистую тетрадку или свежий карандаш. Мысль о том, чтобы отдать детей Севцовых в детдом, улица дружно гнала от себя.
— Хоть и такие, а всё ж родители, — качали головами женщины. — Да и Ирка, вон, вчера стирала. Может, в люди выберутся.
Пить чета Севцовых не перестала, но делала это тихо, без дебошей и сцен. Казалось, они сами стеснялись своей беды, но справиться с ней не могли. Детей любили по‑своему, во всяком случае не обижали, а в редкие минуты просветления даже становились вполне приличными родителями — только таких минут было мало. Большую часть времени маленькая Таня с братом предоставлены были сами себе.
Бабушка Кости, как самая близкая соседка, заботилась о них чаще других. Так Костя и привык: в их доме почти всегда крутилась худенькая девчушка с тоненьким жидким хвостиком на затылке и вечными цыпками на руках, которые бабушка намазывала какой‑то пахучей мазью.
Друзьями они стали не сразу. Сначала Костик не взлюбил «противную девчонку», которая однажды, попробовав по всем правилам предложенный им омлет, вместо положенного «Ах, как вкусно!» заявила:
— Соль забыл. И подгорел малость.
Ну и чего тут такого? Ты вообще его неправильно делаешь. Надо молока наливать столько же, сколько яиц, чтобы поровну было. А у тебя какая‑то жидкая бурда: молока бухнул полбутылки.
Костя вспыхнул от возмущения.
— Да что ты говоришь… — протянул он, сам попробовав омлет.
Природная честность не позволила ему обмануть себя: в этот раз действительно вышло неудачно.
— Ладно, сейчас переделаю! — вскинулся он, даже обрадовавшись азарту.
Таня, скрестив руки на груди, насмешливо наблюдала. Костя постарался изо всех сил, и вскоре перед девочкой стояла тарелка с пушистой, желтоватой массой.
— Всё равно ерунда, — объявила Таня. — Ты его теперь пересолил. Но вообще, в принципе, неплохо. Для мальчишки можно есть.
— «Неплохо»?! — Костя аж задохнулся. Какая‑то тощая девчонка в кофте с дырой на локте, которая, скорее всего, ничего слаще пареной репы не ела, смеет его учить!
— Умная нашлась, — прошипел он, вырывая у неё тарелку. — Вот возьми и сама сделай!
Таня решительно огляделась, засучила рукава старенькой кофты.
— Вот и сделаю, — буркнула она.
Минут через пятнадцать на столе появилась сковородка с её версией омлета.
— Пробуй, — сказала Таня.
Костя взял вилку, с демонстративной брезгливостью отправил в рот кусочек. Было… вкусно. Костя лихорадочно думал, как бы признать это, но не дать девчонке повода зазнаться, и в этот момент его спас бабушкин голос.
— Это что же здесь происходит?! — грянуло у них над головой. — Вы что тут устроили, хулиганы?!
Костя, пойманный с поличным, оглянулся на бабушку, грозно хмурящую брови, и только теперь окинул взглядом кухню. По всему полу валялась яичная скорлупа, даже половинка зачем‑то лежала под табуреткой, в раковине и на столе громоздились миски и вилки с засыхающей светло‑жёлтой массой, просыпанная из банки мука довершала картину разгрома. На плите догорали остатки последней порции омлета, поднимая к потолку едкий дым.
— Бабуля, мы не хулиганы, у нас серьёзное дело было! — выдал Костя. — Мы проверяли, кто лучше омлет готовит. Вот!
— Ах вы, поварята несчастные! — всплеснула руками бабушка. — Всю кухню угваздали, яйца перевели, молоко туда же! Я вам сейчас устрою конкурс, понимаешь, яичниц. А ну брысь отсюда!
Ребята стрелой рванули к двери.
— Константин! Стоять! — раздалось ему в спину.
Он замер. Когда бабушка звала его полным именем, это добрым не заканчивалось.
— Ты это куда собрался, интересно? — прищурилась она.
— Ну… как… Ты же сама сказала: «брысь», — промямлил Костя.
— Это я твоей компаньонке сказала, а не тебе, — отрезала бабушка. — А убирать кто будет за тобой и твоей подружкой?
— Вот ещё! — вспыхнул Костя. — Никакая она мне не подружка и не компаньонка. И вообще, почему это я должен убирать?
— Потому что ты тут хозяин, а она — гостья. И вообще не рассуждай. Вон ещё пятно на полу, не видишь, что ли? Давай‑давай, три шваброй, шеф‑повар, — проворчала бабушка.
Внутри у Кости всё кипело от обиды. «Вот же противная девчонка, Танька эта, подставила по полной», — думал он. Теперь она может в школе разнести, чем он тут занимается. Сам он стеснялся своего необычного увлечения и никому о нём не рассказывал — а теперь так глупо выдал себя. Можно представить, как будут ржать пацаны из футбольной команды. «Вот чёрт, где только были мои мозги, когда я связался с этой Севцовой», — мрачно решил он.
Но Татьяна оказалась на удивление деликатной и никому ничего не рассказала.
Костя так и не заметил ни странных взглядов, ни смешков за спиной и решил Татьяну простить. Тем более вскоре совершенно случайно выяснилось: Таня Севцова на редкость прошарена в алгебре.
Сам Костя точные науки терпеть не мог и откровенно над ними мучился. С появлением рядом Татьяны всё резко стало проще: она умела объяснить любую, даже самую заковыристую задачу так, что становилось стыдно за собственную тупость.
— Ну так я же Димке всё разжёвываю, — смеялась Таня. — А он у меня тот ещё балбес!
За школьные годы они сильно сдружились. Всё это время Таня была для Кости главным дегустатором, критиком и собеседником начинающего кулинара. Только ей он рассказывал о своих мечтах и планах, с ней обсуждал самые смелые идеи — она сомневалась, поддерживала, радовалась вместе с ним.
— Костька, а ты уверен, что это мужское дело? — периодически поддевала она.
— Конечно уверен, — не сдавался он. — И вообще, всем известно, что лучшие и самые известные шеф‑повара мира — мужчины.
— Ну конечно, — ехидно подхватывала Таня. — А ещё лучшие врачи, актёры, военные, инженеры и хвастуны.
Сама Таня все эти годы отлично училась, следила за своими, на удивление крепкими при таком образе жизни, родителями и по сути в одиночку воспитывала младшего брата, заменяя ему мать. Костя, привыкнув видеть за ней светловолосого тихого мальчишку, как хвостик, как‑то и не задумывался, какой груз тащит эта хрупкая девочка. Да и она сама никогда об этом не говорила: для неё это было просто её обычной жизнью.
Незаметно они доучились до конца девятого класса. Костя вытянулся, стал высоким, широкоплечим парнем со светлыми, в маму, волосами и такими же задорными серыми глазами.
Он был очень симпатичным, и Ольга, глядя на его белозубую улыбку, иногда невольно вздыхала, вспоминая своё.
Таня же так и осталась невысокой, худенькой, голубоглазой, больше похожей на мальчишку из средних классов, чем на девушку. Волосы по‑прежнему собирала в хвост, косметикой не пользовалась, больше всего любила старые затёртые джинсы и простую клетчатую рубашку. Внешность её никак не располагала к ухаживаниям, да и Косте такое в голову не приходило: Таня Севцова была для него другом, своей в доску, почти парнем. Скажи ему кто‑нибудь, что она — девушка и к ней надо относиться иначе, он бы искренне удивился.
— Всё, — однажды решительно объявил Костя. — Хватит время терять. Нет у меня лишних двух лет, чтобы корпеть над шедеврами русской литературы, генетикой человека и алгебраическими функциями. Обойдусь как‑нибудь.
Он решил ехать в город и поступать в профучилище. Естественно, первой об этом узнала Таня.
— Ну хорошо, допустим, ты его закончишь, — рассудительно сказала она. — И что дальше? Всю жизнь будешь кашу в столовой варить?
— С чего это — в столовой? — обиделся Костя. — Я, между прочим, не в общепитовские кашевары собираюсь, а в крутые повара в известный ресторан. А там, глядишь, и до владельца этого ресторана дорасту.
Татьяна удивленно воскликнула:
— Вот это да! Сам Константин Мошечкин, знаменитый ресторатор и шеф-повар, пришёл к нам!
Тут она, сама того не желая, попала в больное место. Костя и сам понимал: его смешная фамилия, из‑за которой в школе его звали Мошкой или Мухой, звучала не так солидно, как, скажем, Елисеев или Новиков.
продолжение