Константин оторвался от дела, окинул взглядом плоды нескольких часов труда и с облегчением выдохнул. Получилось почти безупречно — в точности как он задумал. Конечно, он не сомневался в своих силах: такие торты пёк не раз, и всегда выходило на ура. Но сегодня случай особенный — для главного события в его жизни и для самых близких.
Всё должно быть идеально. Костя уставился на своё творение и блаженно улыбнулся. Он всегда был придирчив к себе, но сейчас и прикопаться не к чему.
Перед ним возвышался шедевр: трёхъярусный торт, усыпанный цветочными гирляндами из крема и карамели, лёгкий и прочный одновременно. Такой в этих краях ещё не видели.
Кончиком ножа он подправил едва заметный изъян в декоре, осторожно накрыл торт большим картонным колпаком и, устало выдохнув, опустился на пол, привалившись спиной к стене. Гладкая поверхность приятно холодила разгорячённую спину — она не раз взмокла за эти часы, пока он выводил кремовые завитушки на матово поблёскивающей поверхности.
Вытянув ноги, Костя только теперь осознал, как вымотался. Ныл травмированный позвоночник, ломило колени и локти, пальцы правой руки онемели — казалось, вот-вот отвалятся. Но это ерунда. Уж кто-кто, а он привык к боли посильнее — той, что мучила годы назад. По сравнению с ней нынешние поламывания — сущий пустяк.
Чтобы не скатиться в грустные мысли, Костя мотнул головой, приподнял колпак и ещё раз полюбовался работой. Настроение мигом улучшилось.
Да, он мог гордиться. Учителя бы одобрили. Снова накрыв торт, он плюхнулся на старый стул, который жалобно скрипнул. Завтра его жизнь перевернётся. Хотя перевернулась она уже полгода назад — или даже раньше, с возвращения домой.
С тех пор, как почти десять лет назад он уехал из родного посёлка учиться на повара — профессии странной для деревенского парня, — всё в его жизни вертелось колесом. Бывало хорошее и плохое, смешное и страшное, понятное и загадочное.
Может, и к лучшему: через все передряги он разглядел своё счастье. Оно ждало рядом все эти годы — стоило только протянуть руку. Замычав от удовольствия, Костя расслабил натруженные мышцы, прикрыл глаза, улыбнулся сам себе и, сам того не желая, унёсся в воспоминания.
Константин родился в большом шумном посёлке, который давно тянул на городок, но бюрократы не давали статуса. Жители гордились: мы — деревенские. У Кости была только мама, Ольга. Конечно, отец у него тоже был, как у всех...
У мальчика, разумеется, был отец: как ни крути, для рождения ребёнка нужны двое. Но маленький Костя его никогда не видел и лишь повзрослев, накопив любопытства, узнал в общих чертах историю своего появления на свет.
Молодой парень по имени Алексей приехал в посёлок с большой шумной компанией студентов на практику. Ребята должны были помогать на уборке урожая, к работе относились без особого рвения, зато по вечерам с энтузиазмом осваивали местные развлечения. После пары небольших драк, к счастью без серьёзных последствий, приезжие и местные кое-как притёрлись друг к другу и стали мирно сосуществовать, торгуя самогоном и отрываясь на дискотеках.
Между парнями быстро сложилось джентльменское правило: городские не лезут к поселковым девчонкам. Условие было важным и строго выполнялось — до тех пор, пока один из студентов, тот самый Алексей, не встретил местную девушку Ольгу.
Восемнадцатилетняя Оля Мошечкина была тоненькой, стройной, на вид хрупкой, но при случае вполне способной постоять за себя. Красавицей её не считали, но симпатичной — безусловно. Особенно запоминались немного курносый очаровательный нос и толстая светло-русая коса, переброшенная через плечо. Однако главное в Ольге было другое: у неё были бесконечно длинные, удивительно стройные и красивые ноги, которые не могли скрыть даже старые тренировочные штаны, в которых она сновала по двору.
Помимо косы и ног, Оля отличалась живым характером: ироничная, смелая, она никогда не лезла за словом в карман. Поэтому, когда Алексей, едва оправившись от первого потрясения, решил нарушить договор и «подкатить» к ней, он нарвался на резкий и насмешливый отпор. Возможно, именно это его и задело. Алексей решил во что бы то ни стало добиться её внимания. В его глазах это была всего лишь деревенская девчонка — пусть и с невероятными ногами, — которая, по всем его представлениям, должна была растая́ть от первых же ухаживаний.
За нарушение негласных правил Алексею устроили серьёзный разговор местные парни. И тут совершенно неожиданно для всех за него вступилась сама Оля — и не фигурально, а буквально, вытащив его за руку из толпы уже сверкавших кулаками сверстников. Возможно, её самолюбие польстило внимание городского, да ещё и такого эффектного парня. К тому же сам Алексей был более чем привлекателен: высокий, широкоплечий, загорелый, с выгоревшими на солнце волосами и белозубой улыбкой, которая на тёмном лице сверкала ещё ярче.
Для вечерних прогулок и первых поцелуев парень был просто находкой. Подруги Ольги тихо лопались от зависти: на фоне своих, до боли знакомых, простых и предсказуемых деревенских мальчишек, от которых не ждали никаких сюрпризов, Олькин ухажёр казался настоящей звездой — одет «по-городу», да ещё и из того самого прекрасного города, который многим из них виделся главной мечтой.
Ольга к тому времени окончила техникум и работала поваром на комбинате, который как раз помогали ремонтировать и обслуживать студенты-практиканты. Так их встречи с Алексеем стали ежедневными и уже давно не ограничивались одними вечерними танцами. Парень беззаботно прожигал время практики, ухаживая за красивой девушкой, и даже пару раз…
Подумывал и о серьёзных отношениях. Правда, эти мысли быстро улетучивались, а вот Ольга влюбилась по-настоящему. Такой любви она ждала всю свою недолгую жизнь, с детства зачитываясь романтическими историями.
Оля была умной, рассудительной и была уверена, что сумеет отличить настоящую любовь от обмана. Но сколько таких же умных и рассудительных девушек до неё напрочь забывали о голосе разума, просто полюбив человека и поверив ему. И сколько ещё забудут.
К концу практики Оля уже не понимала, как жить без любимого. К тому же в один из приступов чувств Алексей вдруг пообещал, что вернётся за ней и увезёт в город. Несмотря на эти клятвы, расставание далось Оле тяжело, и в итоге, совершенно измученная и опустошённая, она не устояла перед его напором.
Алексей уехал, а Ольга через несколько недель ощутила последствия своей слабости. Узнав о беременности, она несколько ночей не спала, придумала для родных правдоподобную отговорку и поехала в город. По телефону она всё-таки нашла Алексея. Он удивился её звонку, но назначил встречу в маленьком кафе.
Новость он выслушал спокойно — так спокойно, что Ольгу это напугало больше, чем крик или скандал. В его голосе было простое равнодушие.
— Ну и что ты от меня теперь хочешь? — спросил Алексей, глядя ей куда-то в область лба.
— Как же… — Ольга смутилась, чувствуя себя двоечницей перед строгим завучем. — Я просто не знаю, что мне теперь делать.
— Ты что, дура, что ли? — искренне удивился Алексей. — Ты же знаешь, что женщины делают в таких случаях. А если не знаешь, я тебе подскажу, так и быть. Женщины делают прерывания. В этом нет ничего особенного, так что иди и избавься от этого. Поняла?
Он внимательно оглядел словно окаменевшую Ольгу.
— А, ты же деревенская, тебя тут, наверное, никто не примет, — добавил он спустя паузу.
— Ну вот, — пробормотал Алексей. Он порылся в кармане, вытащил портмоне и аккуратно, почти бережно расправил несколько купюр, сложил их и положил на стол. — Вот, этого должно хватить.
Оля смотрела на пёструю кучку бумажек, и голову её будто набили тяжёлой ватой. Значит, не нужна она ему — ни сама, ни тем более с ребёнком. Какая же она дура… Судя по лицу Алексея, он был с ней вполне согласен.
— Подожди, ты что, думала, я брошу всё и женюсь на тебе? — вдруг спросил он. — Слушай, ну ты же не совсем дура, в конце концов… Ладно. Давай, удачи тебе, счастливо оставаться. Ну, то есть не оставаться. В общем, пока.
Больше Ольга его не видела. Деньги так и остались лежать на столике грязной кучкой — такой же, в какую превратились её мечты и чувства. Она вернулась домой, и ещё через пару месяцев её положение стало очевидно всем.
Отец Ольги, вдовец, уже десять лет воспитывавший дочь один, человек старой закалки, смотревший на семью и брак по‑консервативному, не выбирая выражений, обозвал её позором семьи. До прямого изгнания дело не дошло, но Оля ушла сама — благо, было куда. Её приютила бабушка, жившая отдельно от шумного, вспыльчивого сына в старом, но крепком и просторном доме.
Оля ушла гордо, с высоко поднятой головой, не проронив ни слезинки. Взгляды бабушки на отношения мужчин и женщин были не менее строгими, и, будь в Ольге привычная крикливая внучка, старуха, возможно, добавила бы своё слово к общему порицанию. Но, увидев исхудавшее лицо, лихорадочный блеск глаз и тонкие руки, прижатые к ещё маленькому, но уже заметному животу, словно в попытке защитить его, бабушка только махнула рукой.
— Иди, комната твоя, как была, так и стоит нетронутая, — сказала бабушка. — Вижу, ребёнка ты решила оставить, так?
Ольга быстро, даже испуганно закивала.
— Ну что ж, — подвела итог старуха, — одну глупость ты уже сделала, спасибо, что хоть на вторую не решилась.
— Мать, ты что, совсем, что ли?! — бушевал на следующий день отец Ольги, явившийся «разбираться со своими женщинами». — Она нас на весь посёлок опозорила, все теперь пальцем тычут, а ты ей постель пуховую стелешь! Совсем на старости лет с ума сошла. А Ольге передай: пусть идёт делать этот… как его… иначе прощения от меня не будет.
— Я, может, и старая, да только в своём уме, — отрезала бабушка. — А вот ты, Витька, гляжу, и не стар ещё, а уже умом тронулся. Иди отсюда, пока я тебе самому чего не сделала, прости господи. — А если в тебя кто в посёлке и тычет пальцем, так это вовсе не из‑за Ольги, а из‑за той истории, как ты зимой без штанов из бани пошёл да в заборе застрял, когда через чужой огород дорогу решил срезать. — Так что, Витенька, иди проспись и подумай, на что ты единственную дочь толкаешь. А насчёт твоего прощения… — она усмехнулась. — Обойдёмся как‑нибудь, горемычные.
Оля родила мальчика. Акушерка, принимавшая роды, потом ещё много лет вспоминала этот случай: когда малыш появился на свет, в палате будто лампочку включили.
— Так он же сразу улыбнулся, — уверяла медсестра. — Чего вы ржёте, как это «так не бывает»? Мне‑то не рассказывайте, я их за двадцать лет сколько на свои руки приняла. — Так вот, Олькин, его ещё толком обтереть не успели, а он уже глазёнки открыл и улыбнулся от уха до уха.
Ольга решила назвать сына Константином, а фамилия у него была мамина — Мошечкин. С первых дней жизни Костя стал для Оли самым важным и любимым человеком. Мальчик рос крепким, умным и привлекательным, как и многие дети его возраста, но со временем стало очевидно, что его умственные способности и обаяние превосходят сверстников.
Невероятное обаяние малыша моментально покорило не только маму с бабушкой, но и строгого, вечно ворчащего деда. Виктор, для вида насупив брови, сдался очень быстро. Сначала он превратился в лошадку‑качалку, а потом — в организатора рыбалок, дворовых футбольных матчей, рубки дров и прочих «мужских занятий». По его мнению, всё это должно было уберечь парня от «чрезмерного бабьего влияния», как он называл бесконечные заботы дочери и матери.
Костя рос в атмосфере любви и заботы и щедро отвечал тем же — и своим, и всем вокруг. Его обожали в детском саду, потом в школе, в футбольной секции, в музыкальном кружке — везде, куда бы он ни пришёл. Никому за все эти годы и в голову не приходило вешать на него ярлык «брошенного» или вспоминать, что появился он «по залёту» от глупой девчонки.
Было ещё одно, что сильно отличало его от сверстников, — его странные, на первый взгляд, увлечения.
В три года, как и все дети, Костя лепил куличики в песочнице. Но если другие ребятишки, наигравшись, тут же переключались на новые забавы, Костя перенёс это занятие на мамину кухню. Вытребовав у Ольги кусок теста, он сосредоточенно мял его маленькими пальчиками, размазывал по доске, снова собирал в комок, а в конце выводил что‑то вроде пирожка или кренделя и торжественно подсовывал маме — «печь».
продолжение