РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Вера пришла к Нине под вечер, когда уже темнело.
Снег скрипел под валенками, мороз щипал лицо, но она не чувствовала холода — вся горела изнутри.
Нина открыла не сразу.
В последние дни она никому не открывала. Засов лязгнул, дверь приоткрылась на цепочку. В щель блеснул усталый, настороженный глаз.
— Вера? — Нина удивилась. — Ты чего так поздно?
— Пусти, — попросила Вера. Голос у неё сел от долгих слёз. — Ради бога, пусти.
Нина сняла цепочку.
Вера вошла, остановилась посреди горницы и вдруг рухнула на колени. Прямо на некрашеный пол, в своём старом ватнике, в драных валенках.
— Нина, — сказала она, не поднимая головы. — Забери заявление. На мужа.
Забери, Христа ради.
Нина отшатнулась, прижалась спиной к печи.
— Ты с ума сошла, — выдохнула она. — Он меня чуть не убил. Он дверь выломал. Он…
— Знаю, — Вера подняла лицо. Оно было мокрым от слёз, под глазами — синие круги, губы потрескались. — Знаю всё.
Но он же муж мне.
Венчанные мы. Понимаешь?
Без него я не могу. Он там, в камере, а я здесь.
Душа моя разрывается.
Поезжай к нему, Нина. Ты ему нужна. Только ты.
Он меня видеть не хочет, а тебя — может, послушает.
— Зачем я ему? — горько усмехнулась Нина.
— Чтобы он меня в комнате для свиданий избил?
— Нет, — Вера встала с колен, шагнула к Нине.
— Он тебя любит.
Я знаю. Я видела, как он на тебя смотрит.
Ты ему нужна.
Поезжай, поговори. Скажи, что прощаешь. Может, одумается. Может, заявление заберёшь
. А я… я всё стерплю. Лишь бы он вышел.
Нина смотрела на неё. На эту несчастную, любящую, слепую женщину.
И вдруг поняла, что отказать не может. Не потому, что верила в доброту Степана.
А потому, что Вера была единственной, кто пришёл к ней на помощь в ту страшную ночь.
— Хорошо, — тихо сказала Нина. — Я поеду. Но не обещаю, что заберу заявление.
Просто поговорю.
Вера бросилась ей в ноги, обхватила колени, зарыдала.
— Спасибо, родная. Спасибо.
Нина стояла, не шевелясь. Смотрела в окно на снег. И думала: «За что мне это?»
****
Через три дня Нина ехала в райцентр.
Вера дала ей свой тёплый платок, маленькую иконку — Николая Угодника. «Передай ему, — попросила.
— Может, бог тронет сердце».
Нина сунула иконку в карман. Не потому, что верила
. Потому что не могла отказать.
Автобус полз по заснеженной дороге, стёкла заиндевели, в салоне пахло бензином и овчиной. Нина сидела у окна, смотрела на бесконечные поля. Сердце колотилось
. Она ехала к человеку, который хотел её силой
. Который сломал дверь, который сжимал её подбородок, который обещал переломать ноги.
Но почему-то она не боялась.
Или боялась, но по-другому. Где-то глубоко, там, куда она себе не признавалась, жило странное, запретное чувство. Интерес? Жалость?
Или то, о чём она боялась даже думать?
Вспомнила его лицо тогда, у печи. Не злое — голодное.
И руки его — большие, грубые. И голос, который вдруг стал тихим, почти ласковым: «Будешь моей». Она оттолкнула его ножом.
Но потом, ночами, просыпалась и чувствовала его дыхание. И сжимала подушку, и шептала: «Уйди». А он не уходил.
Он остался в ней, как заноза.
«Что со мной? — думала Нина. — Я должна его ненавидеть. А я…»
Она не договорила.
*****
В СИЗО её пропустили без проблем. Следователь с усиками — тот самый, что вёл дело — встретил её в коридоре.
— Завьялов согласился на свидание, — сказал он. — Но предупреждаю: он нервный.
Последнее время замкнутый, ни с кем не говорит. Вы уверены, что хотите его видеть?
— Уверена, — ответила Нина.
— Хорошо. Пройдёмте.
Он привёл её в комнату для длительных свиданий.
Маленькая, с низким потолком, с железной кроватью, столом и двумя стульями.
Окно зарешечено. Нина села на стул, положила руки на колени. Сердце билось где-то в горле.
Дверь открылась.
Вошёл Степан.
Он изменился.
Похудел, побледнел, щетина отросла. Глаза ввалились, под ними залегли тени.
Но взгляд остался прежним — тяжёлым, пронзительным. Увидел Нину — и замер.
— Ты? — спросил хрипло. — Зачем пришла?
— Поговорить, — ответила Нина.
Он сел на кровать напротив. Смотрел на неё, не отрываясь. Молчал долго.
Потом спросил:
— Вера прислала?
— Вера. Она просила передать тебе иконку. И сказать, что ждёт.
Нина достала из кармана Николая Угодника, положила на стол.
Степан взял иконку, повертел в руках. Губы его дрогнули.
— Глупая баба, — сказал он, но без злости. — Жалеет меня.
А меня жалеть не надо.
— А что надо? — спросила Нина.
Степан поднял на неё глаза. В них что-то полыхнуло — боль, тоска, голод.
— А ты как думаешь? — сказал он тихо. — Сижу здесь, ночи не сплю. Всё о тебе думаю.
О том, как ты у печи стояла, с ножом. Красивая. Злая. Как кошка. Никогда такой не видел.
Нина опустила взгляд. Ей стало жарко, хотя в комнате было холодно.
— Перестань, — попросила она.
— Не могу, — он подался вперёд. — Ты, Нина, занозой во мне сидишь.
Я Веру не хочу видеть — она мне напоминает, какой я есть
. А ты мне напоминаешь, каким я мог бы быть.
— Каким?
— Добрым, — он усмехнулся горько. — Глупо, да?
Такой, как ты, не бывает добрым. Но я пытаюсь.
Здесь, в камере, думаю много. О жизни. О тебе.
О том, что наделал.
Нина подняла голову. Встретила его взгляд. И вдруг сказала то, о чём не собиралась говорить:
— Мужики ко мне пристают. Ванька Косой, Семён, другие.
Говорят: ты теперь не девка, Степан тебя распечатал, так что не ломайся.
Степан побелел
. Кулаки его сжались, на скулах заходили желваки.
— Кто сказал? — спросил ледяным голосом.
— Все, — Нина пожала плечами, но голос дрогнул. — В магазине, на ферме. Бабы косится. Мужики лезут. Говорят, что я теперь ничья, что после тебя мне только и остаётся, что по рукам ходить.
Степан встал. Прошёлся по комнате, как зверь в клетке.
— Я их убью, — сказал он глухо. — Выйду — переломаю всех.
Руки оторву.
— Ты и так их не остановишь, — ответила Нина. — Ты в тюрьме. А они здесь. И с каждым днём их всё больше.
Она вдруг почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
Не от страха — от обиды. От несправедливости.
От того, что её, девятнадцатилетнюю, уже считают падшей, потому что какой-то мужик посмел её хотеть.
Степан подошёл к ней. Сель на корточки, заглянул в лицо.
— Нина, — сказал он тихо. — А ты сама? Ты чего хочешь?
Она растерялась. Смотрела в его глаза — близко, очень близко. Видела в них не зверя, а человека. Усталого, одинокого, запутавшегося.
— Не знаю, — прошептала она.
Он протянул руку, коснулся её щеки. Ладонь была горячая, шершавая. Нина вздрогнула, но не отшатнулась.
— А если я скажу, что люблю тебя? — спросил он.
— Не так, как Веру — по привычке.
А по-настоящему. Ты первая, кто меня остановил
. Первая, кто сказал «нет».
Я этого не забыл.
— Ты угрожал мне, — напомнила Нина. — Ты дверь выломал.
— Знаю, — он опустил голову. — Я дурак. Не умею по-другому
. Всю жизнь брал силой.
А тебя взять силой не смог. И это меня сломало.
Понимаешь? Я не могу без тебя. Даже здесь, в камере.
Нина молчала.
Внутри у неё всё перевернулось. Она должна была оттолкнуть его, позвать охрану, уйти.
Но не уходила. Потому что он говорил правду.
Потому что она видела эту правду в его глазах.
И потому что сама, в глубине души, давно хотела его.
Страшно признаться. Стыдно. Но факт оставался фактом: когда она просыпалась по ночам и вспоминала его руки, его голос, его злое, некрасивое лицо — у неё перехватывало дыхание.
Не от ужаса. От чего-то другого. Того, что бабы называют «сухота», а поэты — любовью.
«Не может быть, — думала она. — Я не могу любить насильника».
Но сердце не слушалось.
Степан наклонился ближе. Теперь его лицо было в сантиметре от её.
— Нина, — прошептал он. — Я не трону. Не бойся.
Скажи только: ты меня боишься?
— Боюсь, — ответила она честно.
— А ещё?
— Не знаю, — она закрыла глаза. — Я запуталась.
Он поцеловал её.
Легко, почти невесомо, в уголок губ. Нина вздрогнула, но не отстранилась.
Поцелуй был тёплым, осторожным, не таким, как она ожидала от него. Не звериным — человеческим.
Она открыла глаза. Он смотрел на неё с надеждой.
— Ещё, — сказала она сама себе не веря.
Он поцеловал снова — уже смелее. Обнял за плечи, притянул к себе. Нина уткнулась лицом ему в грудь. Пахло от него потом, махоркой и ещё чем-то горьким — то ли лекарством, то ли отчаянием.
— Нина, — шептал он. — Ниночка. Прости дурака.
Я всё исправлю. Выйду — перестану пить.
Уеду отсюда. Хочешь — в город уедем.
Хочешь — в другой район. Только будь со мной.
Она молчала.
Голова кружилась. Внутри всё горело.
Она знала, что это неправильно. Что он — чужой муж.
Что он — насильник.
Что Вера плачет по нему дома. Но сейчас, в этой маленькой комнате, с его руками на своей спине, с его дыханием на своей шее, она не могла думать.
Она хотела.
Давно хотела
. С того самого дня, когда он первый раз посмотрел на неё на ферме — не как на пустое место, а как на женщину.
Она отмахивалась от этого чувства, называла его блажью. Но оно не уходило.
«Сама хочу, — поняла она вдруг. — Не от ласки его, не от помутнения. Сама. Всегда хотела. Только боялась признаться».
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза.
— Степан, — сказала она. — Если мы сейчас... я потом не смогу забрать заявление.
Тебя не выпустят.
Ты понимаешь?
— Понимаю, — ответил он. — Но мне всё равно. Я хочу тебя. Не на один раз. Навсегда.
— А Вера?
— Вера... — он помолчал. — Вера меня простит.
Она всё прощает. А я с ней разведусь. Не могу больше так.
Жить с одной, а любить другую.
Нина закрыла глаза. Последняя преграда рухнула.
Она сама потянулась к нему.
Обвила руками его шею, прижалась всем телом.
Он замер на секунду — не поверил. Потом прижал её так сильно, что хрустнули кости.
— Нина, — прошептал он. — Нина...
Дальше не было слов.
*****
Свидание длилось три часа.
Следователь не мешал. У него был приказ: если Нина согласится забрать заявление — пусть будет, что будет.
Он только проверил через полчаса, что всё тихо, и ушёл.
Они лежали на узкой железной кровати, накрывшись одним одеялом.
Нина чувствовала его тело — горячее, большое, живое. И своё тело — чужое, новое, которое вдруг открыло в себе то, о чём она только читала в книгах.
Она не жалела. Ни капли.
Степан гладил её по волосам, целовал в макушку. Молчал. Только тяжело дышал.
— Теперь я твоя, — сказала Нина тихо. — А ты мой.
— Твой, — согласился он. — И никто тебя больше не тронет. Ни Ванька, ни Семён. Я их всех...
— Тихо, — она прижала палец к его губам. — Сначала выйди. А потом будем разбираться.
— А заявление? — спросил он.
— Не заберу, — ответила Нина. — Пусть суд решает. Если ты меня любишь — отсиди. А я подожду.
— Год, два?
— Сколько надо.
Он сжал её в объятиях. Плечи его дрожали. Нина не знала, плачет он или нет. Но ей было всё равно.
Она любила его. Страшного, чужого, почти врага. Но своего. Единственного, кто увидел в ней не «распечатанную девку», а женщину.
****
Когда свидание кончилось, Нина вышла на мороз. Снег валил хлопьями. Она подняла лицо к небу и улыбнулась. Впервые за много месяцев — по-настоящему, светло.
Она не поехала домой. Зашла на почту, написала матери короткое письмо: «Мама, я полюбила. Не суди. Жди».
И отправила.
В Заозерное вернулась поздно. Вера ждала её у калитки, замёрзшая, в одном платке.
— Ну? — спросила она с надеждой.
— Ничего, — сказала Нина. —Я не будет забирать заявление. И ты не проси.
Вера заплакала. Но Нина не стала её утешать.
Она ушла в свою избу, заперлась. Села на кровать, достала отцовский нож — тот, что лежал под подушкой — и положила на стол.
«Не понадобится, — подумала она. — Теперь не понадобится».
Она легла и закрыла глаза. В темноте ей виделось его лицо. Грубое, некрасивое, любимое.
«Дура я, — думала она. — Дура. Но счастливая».
И уснула с улыбкой.
****
После того свидания Нина вернулась в Заозерное другой. Соседки это заметили сразу, хотя ничего не поняли. Она стала тише, задумчивее, и в то же время в ней появилось что-то новое — лёгкая, скрытая улыбка, которая иногда трогала уголки губ, когда она мыла полы или месила тесто.
Никто не знал, что улыбка эта была от воспоминаний.
О том, как его руки гладили её волосы. О том, как он шептал: «Нина, Ниночка».
О том, как она впервые в жизни почувствовала себя не девкой, не дояркой, не сиротой — а женщиной. Желанной.
Нужной.
Она прятала эту улыбку глубоко, как прячут драгоценность от воров. Особенно от Веры.
Вера приходила часто. Всё так же худая, бледная, с вечно красными глазами.
Она не знала, что случилось на свидании.
Нина сказала ей коротко: «Я не будет забирать заявление. И ты не проси». Вера заплакала, но не стала расспрашивать.
Она вообще стала бояться расспрашивать — словно чувствовала, что правда будет страшнее её самых худших подозрений.
— Ты чего такая? — спросила Вера однажды, глядя на Нину. — Светишься вся.
— Печку хорошо натопила, — ответила Нина, отводя взгляд.
Вера не поверила, но промолчала.
Нина научилась врать.
Легко, быстро, без стыда.
Она врала про настроение, про здоровье, про то, почему задерживается на ферме. Врала даже себе — что ничего особенного не случилось, что она просто пожалела Степана, что это была минутная слабость. Но по ночам, лёжа в кровати, она прижимала ладони к животу и вспоминала всё до мельчайших подробностей.
И не жалела. Ни секунды.
*****
Через две недели после свидания пришло первое письмо.
Почтальон дядя Федя принёс его утром, когда Нина выходила на крыльцо.
— Тебе, — сказал он, протягивая серый конверт. — Из райцентра. С обратным адресом СИЗО.
Нина взяла конверт дрожащими руками. Сердце заколотилось где-то в горле. Она заперлась в избе, разорвала конверт. Внутри был лист бумаги, исписанный крупным, корявым почерком — буквы прыгали, строчки ползли вверх, словно рука не привыкла держать ручку.
«Нина, здравствуй. Пишу тебе первый раз в жизни письмо. Раньше никогда не писал, даже Вере. Не умею красиво. Но ты знаешь. Я тут всё думаю о тебе. О том, как ты пахнешь. О том, как твои глаза смотрят. Ты ушла, а я будто без воздуха остался. Приезжай ещё. Не могу без тебя. Если сможешь, напиши ответ. Степан».
Нина перечитала письмо пять раз. Потом ещё пять.
Потом прижала к груди и заплакала. Не от боли — от счастья. Такого острого, такого неожиданного, что оно казалось почти невыносимым.
Она спрятала письмо под подушку. Легла на него, свернулась калачиком и прошептала в темноту:
— Я тоже о тебе думаю. Всё время.
Ответ она написала в тот же вечер. Долго мучилась, перечёркивала, начинала заново. В конце концов вывела:
«Степан, я тоже тебя помню. Ты снишься мне каждую ночь. Приехать не могу — работы много, да и не пустят скоро.
Но ты пиши. Я буду ждать.
Нина».
Она отправила письмо на следующий день. И началось.
Письма приходили каждую неделю. Иногда чаще — по два в неделю. Степан писал много, жадно, словно навёрстывал годы молчания. Он писал о том, как прошёл день в камере, о сокамерниках, о том, что наконец-то взялся читать книгу — какую-то агитку из тюремной библиотеки, но всё равно интересно. Писал, что перестал думать о водке — потому что мысли о Нине перебили всё остальное.
«Ты, Нина, как свет в окошке. Сижу и жду твоего письма, как раньше ждал получки. Без тебя здесь всё серо. А как письмо принесут — белый день наступает».
Она прятала каждое письмо под подушку. Их становилось всё больше — тоненькая пачка серых конвертов, перевязанных тесёмкой. Перед сном Нина доставала их, перечитывала по одному, гладила шершавые листы и чувствовала его присутствие. Словно он был рядом — дышал в затылок, шептал на ухо.
Она засыпала счастливая. Спокойно, как давно не засыпала — без тревоги, без оглядки на запертую дверь.
Однажды ей приснился Степан. Не в камере, не злой — на воле, в поле, под солнцем. Он шёл к ней, протягивал руки. И она бежала к нему, смеясь, по колкой стерне. Проснулась с мокрыми щеками. Слёзы были сладкими.
****
Но на ферме жизнь шла своим чередом.
Бабы не унимались.
Клавка, Римма, тётя Зина — все они косились на Нину с подозрением. Особенно после того, как заметили, что она перестала оглядываться, перестала бояться.
— Ишь, ходит, нос задрала, — шипела Клавка за её спиной. — Степана посадила, а сама, поди, с другим крутит.
— А то, — подхватывала Римма. — Молодая, горячая. Одной-то не сидится.
Нина слышала, но молчала.
Она доила коров, убирала навоз, носила вёдра. Руки её привыкли к работе, а сердце — к тайне.
Тайна грела её изнутри, делала неуязвимой для бабьих сплетен.
Однажды к ней подошёл Ванька Косой — тот самый, что лез к ней у магазина. Он встал в дверях коровника, загородив свет, и усмехнулся:
— Слышь, Нина. Ты чего такая весёлая? Неужто нашла кого? Может, меня возьмёшь?
Нина выпрямилась, посмотрела на него спокойно, как на пустое место.
— Отойди, Ваня, — сказала она ровно.
— Не загораживай свет.
Он хотел сказать что-то ещё, но в её глазах была такая уверенность, что он попятился. Не испугался — растерялся. Прежняя Нина, затравленная, сжавшаяся, исчезла. На её месте стояла женщина, которая знала, что её любят. И это знание делало её сильнее любого мужика.
****
Беременность Нина почувствовала сразу.
Не тошнота, не задержка — нет. Она почувствовала это внутри, как второе сердце. Тёплый комочек, который зародился в ней в ту самую ночь, в комнате для свиданий. Нина лежала на кровати, положив ладони на плоский пока ещё живот, и слушала.
Слушала тишину в себе.
«Ты там?» — мысленно спрашивала она. И ей казалось, что тишина отвечает: «Да».
Она не испугалась. Не заплакала. Она улыбнулась.
Проверила точно через неделю — сходила к фельдшеру в соседнюю деревню, сказала, что просто плохо себя чувствует. Старая фельдшерица, тётя Лида, сделала анализ, посмотрела на Нину поверх очков.
— Беременна, — сказала сухо. — Месяца два. Кто отец?
— Не скажу, — ответила Нина.
— И не надо, — тётя Лида вздохнула. — Только знай: одна ты не потянешь. В деревне одной с ребёнком — крест. Подумай, может, в город к матери податься?
Нина не ответила. Она вышла на улицу, вдохнула морозный воздух. Два месяца. Значит, от того самого раза. От Степана.
Она села в автобус, поехала домой. Всю дорогу держалась за живот. Не потому, что боялась упасть. Потому что теперь там была не только она. Частичка его. Частичка их любви — запретной, страшной, но настоящей.
Дома она написала письмо.
Долго не могла подобрать слов. Перечёркивала, рвала, начинала заново. Наконец вывела:
«Степан. Я жду ребёнка. Твоего. Не бойся, ничего от тебя не надо. Просто хочу, чтобы ты знал. У нас будет дочка или сын. Я назову его в честь твоего отца, если хочешь. Или как сама решу. Ты не волнуйся, я сильная. Прокормлю. Только пиши мне. Очень нужно. Твоя Нина».
Она отправила письмо и стала ждать.
Ответ пришёл через четыре дня — быстрее обычного. Конверт был мятый, будто его сжимали в кулаке. Нина разорвала его дрожащими руками.
Письмо было коротким. Всего несколько строк.
«Нина. Я плакал, когда прочитал. Впервые за много лет. Ребёнок? Мой? Я не знаю, что сказать.
Слова кончились. Только одно: ты теперь моя семья. Не Вера, не мать, а ты и этот ребёнок. Я выйду и сделаю всё, чтобы вы ни в чём не нуждались. Береги себя. Ради нас. Твой Степан».
Нина читала эти строки и смеялась сквозь слёзы. «Твой Степан». Раньше он подписывал просто «Степан». А теперь — «твой».
Она положила письмо под подушку, к остальным. Легла, прижала ладони к животу.
— Слышишь? — прошептала она. — Папа тебя уже любит.
Живот молчал. Но Нина знала — слышит.
****
Скрывать беременность от Веры становилось всё труднее.
Вера приходила по-прежнему часто. Она сама не своя была после ареста мужа — худая, бледная, с провалившимися глазами.
Она работала на ферме — устроилась туда же, куда и Нина, чтобы быть ближе.
И каждый день видела Нину. Видела, как та меняется.
— Ты поправилась, — заметила Вера однажды, глядя на Нину в упор. — Лицо округлилось.
— Пирогами объелась, — отмахнулась Нина.
Но Вера не была дурой. Она смотрела на Нину, на её грудь, которая стала полнее, на талию, которая начала сглаживаться. Что-то щёлкнуло в её голове. Она побледнела ещё сильнее.
— Нина, — сказала она тихо. — Скажи мне правду
. Ты и Степан... Что у вас было на том свидании?
Нина опустила глаза. Сердце заколотилось.
— Ничего, — ответила она. — Просто разговор.
— Не верю, — Вера покачала головой. — Ты светишься. Ты носишь под сердцем... — она не договорила.
Рука её взметнулась к губам. — О господи. Нина. Ты беременна? От него?
Нина молчала. Молчание было громче слов.
Вера медленно осела на лавку. Посмотрела на Нину — не с ненавистью, не с гневом. С тоской. С такой глубокой, бездонной тоской, что у Нины перехватило дыхание.
— Зачем? — спросила Вера.
— Зачем ты это сделала? Я же тебя просила..
. Я тебе доверяла...
— Прости, — прошептала Нина. — Я не хотела. Так вышло.
— Не вышло, — Вера поднялась. — Сама выбрала
. Сама поехала. Сама ему отдалась. А я... я тут сохну по нему.
Мужу письма пишу — он не отвечает. А ты — его любовница. И ещё ребёнка ждёшь.
Она повернулась и вышла. Дверь не хлопнула — закрылась тихо, как закрывают гроб.
Нина осталась одна.
Стояла посреди избы, прижимая руки к животу.
Внутри всё дрожало.
— Что я наделала? — прошептала она.
Но ответа не было.
****
Ночью Нина не спала.
Она лежала на кровати, перечитывала письма Степана, гладила конверты. В голове крутилось: «Вера знает. Что теперь будет? Растрезвонит по деревне? Пойдёт в милицию? Заберёт заявление обратно?»
Она боялась. Не за себя — за ребёнка. За него, маленького, ещё не рождённого, который уже стал мишенью для ненависти.
Под утро она встала, налила себе кипятку, выпила. Собралась с мыслями. И написала Степану новое письмо.
«Степан, Вера догадалась. Она знает про нас и про ребёнка. Что мне делать? Боюсь, она нажалуется куда-нибудь. Не оставь меня одну. Твоя Нина».
Она отправила письмо и замерла в ожидании. Дни тянулись медленно. Вера на ферму не приходила — взяла больничный. Бабы шептались: «Заболела Вера-то, сердечная. Степана жалко».
Никто не знал правды. Нина не рассказывала.
Через неделю пришёл ответ. Степан писал:
«Нина, держись. Я написал Вере письмо. Всё объяснил. Сказал, что люблю тебя, что ребёнок мой, что с ней жить не буду. Пусть идёт к мировому, развод оформим. А ты не бойся. Что бы ни случилось — я с тобой. Скоро суд. Может, дадут меньше, если я во всём признаюсь и ты простишь. Ты простишь? Напиши. Целую. Твой Степан».
Нина заплакала.
Слёзы капали на письмо, расплывались чернила. Она прижала лист к груди, к животу, к тому маленькому человечку, который уже стал для неё целым миром.
— Прощаю, — прошептала она. — И люблю. Дура. Но люблю.
Она легла, подложив письма под подушку. В окно светила луна — холодная, ясная. Нина закрыла глаза и почувствовала, как внутри шевельнулось что-то. Совсем слабо, едва заметно — первый толчок.
— Здравствуй, — сказала она.
И уснула с улыбкой.
. Продолжение следует.
Глава 4