РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Вера пришла на третий день после того, как Нина получила письмо от Степана
. Пришла не с пустыми руками — в руках у неё был свёрток с вещами, которые она когда-то брала у Нины взаймы: платок, фартук, старое пальто.
Нина не просила их возвращать, но Вера принесла. Словно хотела разорвать все нити.
Нина открыла дверь.
Увидела Веру на пороге — и сердце ушло в пятки.
Вера выглядела так, будто состарилась на десять лет за одну неделю.
Лицо её было серым, землистым, щёки впали, вокруг глаз легли глубокие морщины — не от возраста, от горя.
Волосы выбивались из-под платка тусклыми, безжизненными прядями. Глаза покраснели, слезились на морозе, но смотрели жёстко, прямо.
— Здравствуй, Нина, — сказала Вера глухо.
— Здравствуй, — ответила Нина. — Заходи.
Вера вошла, положила свёрток на лавку.
Оглядела избу — чисто, тепло, на столе кружка с чаем, на печи горшок с кашей.
И везде — следы чужой, спокойной жизни, которой у Веры не было.
Она села, не дожидаясь приглашения.
Посмотрела на Нину долгим, тяжёлым взглядом.
— Письмо от него получила? — спросила Вера.
Нина кивнула.
Горло перехватило, она не могла говорить.
— И я получила, — Вера достала из кармана пальто смятый листок. — Пишет, что любит тебя.
Что ребёнок от него. Что со мной разводится. Ты знала?
— Знала, — прошептала Нина.
— И молчала, — Вера усмехнулась горько.
— В глаза мне смотрела, чаем поила, а сама... с мужем моим... за спиной...
Она не договорила, махнула рукой. Губы её затряслись, но слёз не было — выплакала уже все.
— Вера, — начала Нина.
— Я не хотела тебя обидеть. Так вышло. Я сама не ожидала.
Когда я поехала на свидание, я не думала...
— А что ты думала? — Вера вскинула голову.
— Думала, что просто поговорите? Думала, что он тебя не тронет?
Ты же знала, кто он! Я тебе рассказывала, какой он!
А ты всё равно... отдалась ему. Прямо в тюрьме, да?
Прямо в комнате для свиданий?
Нина опустила голову.
Слёзы капали на стол.
— Я его люблю, — сказала она тихо. — Не знаю за что. Но люблю.
И он меня любит.
— Любит?! — Вера вскочила. Глаза её загорелись безумным огнём. — А я? Я кто?
Я три года с ним жила! Три года! Побои терпела, унижения, молчала, ждала, что одумается, что полюбит! А он — в тюрьму попал — и сразу тебя полюбил!
Да что в тебе такого?!
— Не знаю, — Нина подняла на неё заплаканное лицо. — Просто так. Сердце не прикажешь.
— Сердце! — Вера схватилась за грудь, за то место, где болело.
— А моё сердце? А моя любовь?
Это я его жена! Я!
Венчаная!
Я должна носить дитя от него, а не ты!
Понимаешь? Я должна была родить ему сына или дочку!
А ты... ты украла у меня всё!
Она упала на лавку, закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали, но плача не было — только сухие, страшные всхлипы.
Нина смотрела на неё.
На эту измученную, старую до срока женщину.
Вера была молодая — двадцать три года, а выглядела на все сорок. Жизнь с Степаном выпила из неё всё: молодость, красоту, веру в добро
. Осталась только пустая оболочка, наполненная болью.
Нина встала, подошла к Вере. Опустилась на колени перед ней — как тогда Вера перед ней, когда просила забрать заявление.
— Вера, — сказала Нина, и голос её дрожал.
— Прости меня. Глупая я, молодая, дурная.
Не убереглась. Не удержалась. Прости, Христа ради.
Вера отняла руки от лица.
Глаза её слезились, слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки.
— За что прощать? — спросила она тихо.
— Ты отняла у меня последнее. Надежду.
Думала, выйдет Степан — образумится, ко мне вернётся. А он... он тебя выбрал.
И ребёнка твоего.
— Я понимаю тебя, Вера, — Нина взяла её холодные, шершавые руки в свои.
— Понимаю. И мне больно, что так вышло
. Но прости. Я тоже люблю отца своего ребёнка. Люблю и не могу с этим ничего сделать.
Не могу перестать. Как ты не могла перестать любить его, когда он тебя бил.
Вера смотрела на неё долго.
В глазах её боролись ненависть и что-то другое, человеческое, что не давало ей окончательно упасть в пропасть.
— Дуры мы, — сказала она наконец. — Обе дуры.
Ты — дура, я — дура.
И он — дурак. Трое дураков на одну деревню.
Нина слабо улыбнулась сквозь слёзы.
— Прости, — повторила она.
— Не могу, — Вера покачала головой. — Не сейчас.
Может, потом. Когда-нибудь. А сейчас... сейчас я зла.
Она встала. Посмотрела на Нину сверху вниз. Взгляд её стал колючим, острым.
— Знаешь, что я тебе скажу? — сказала Вера.
— Ты думаешь, он тебя любит?
Он никого не любит. Он любит только себя.
И то, что он выбрал тебя — не потому что ты лучше.
А потому что ты отказала ему.
Ты была единственной, кто сказал «нет». Он захотел тебя взять, как вещь.
И взял. А когда выйдет — найдёт другую.
И тебя бросит, как меня бросил.
— Нет, — покачала головой Нина. — Не бросит.
— А ты проверь, — Вера усмехнулась. — Только поздно будет.
Она подняла руку.
Нина не успела ни отшатнуться, ни закрыться.
Пощёчина звонко ударила по щеке, голова Нины мотнулась в сторону. Боль обожгла, в ушах зазвенело.
Вера замерла, глядя на свою руку. Сама испугалась того, что сделала.
— Прости, — сказала она растерянно. — Не хотела.
Сама не знаю, как...
— Ничего, — Нина потрогала щеку. — Поделом.
Вера повернулась и вышла. Не оглядываясь. Дверь за ней закрылась тихо.
Нина осталась стоять на коленях посреди избы.
Слёзы текли по щеке, смешиваясь с краснотой от пощёчины.
Она не злилась. Она понимала Веру. И от этого понимания было ещё больнее.
***
К вечеру о случившемся знала вся деревня.
Слухи в Заозерном распространялись быстрее пожара. Кто-то видел, как Вера шла к Нине. Кто-то слышал крики.
А кто-то заметил у Нины красную щёку. Картинка сложилась сама собой.
— Слышали? Вера Завьялова Нину отходила.
Из-за мужа, говорят.
Степан-то, оказывается, с Ниной крутил. Ещё до тюрьмы.
— Да ладно? А как же Вера? Она ж законная жена.
— А так. Нашёл молодую.
Вера теперь плачет, а Нина — вон, бегает, нос задрала.
— Говорят, она от Степана беременна. Потому Вера и взбесилась.
— О господи, что ж делается-то! Разврат один.
И главное — мужик в тюрьме, а бабы из-за него грызутся.
На ферме бавы замолкали, когда Нина входила. Но шепотки всё равно доносились.
— Блудница, — говорила Клавка громко, не стесняясь.
— Чужаго мужа увела. Ещё и ребёнка наплодила.
Стыда нет.
— А Степан-то молодец, — усмехался Ванька Косой. — И там, и тут успел. Вон, даже в тюрьме ухитрился.
Нина слушала и молчала.
Она привыкла. Но внутри всё горело от обиды.
Как же легко люди судят, когда сами живут не лучше.
У Клавки муж пил и бил её.
У Риммы муж изменял открыто. А они смели осуждать её, Нину, за то, что она полюбила.
— Не обращай внимания, — сказала ей однажды старая Матрёна, та самая, что приходила в ночь нападения.
— Бабы — они злые от своей доли.
А ты живи. Ребёнка родишь — увидишь, всё переменится. Ребёнок — он грехи смывает.
Нина благодарно кивнула. Но легче не стало.
****
Мать приехала через две недели.
Нина не писала ей про беременность — только в том коротком письме обмолвилась: «Я полюбила». Мать, видно, поняла по-своему. Собралась быстро — бросила работу в городе, сняла деньги с книжки и села в поезд.
Она приехала ранним утром, когда ещё не рассвело.
Нина спала, но стук в дверь разбудил её. Она открыла — и замерла.
На пороге стояла мать — невысокая, коренастая женщина с короткими седыми волосами и усталыми, но живыми глазами.
В руках — два больших баула. За спиной — рюкзак
. Она была в дорожном пальто, в старых сапогах, замёрзшая, но улыбающаяся.
— Дочка, — сказала она и шагнула через порог. — Здравствуй.
Нина бросилась к ней, уткнулась лицом в плечо, зарыдала.
Мать обняла её, погладила по голове, по спине.
— Тише, тише, — говорила она. — Приехала я. Теперь не бойся. Всё расскажешь.
Она зашла в избу, огляделась. Увидела письма под подушкой (Нина не успела спрятать), увидела живот, который уже начал округляться, увидела синяк на щеке — тот, от пощёчины, ещё не прошёл до конца.
— Кто бил? — спросила мать жёстко.
— Вера, жена его, — ответила Нина. — За дело.
Мать покачала головой, но ничего не сказала.
Разобрала сумки, достала гостинцы: колбасу, сыр, конфеты, банки с тушёнкой
. В городе всё это было дефицитом, но мать везла, не жалея.
— Рассказывай, — сказала она, сев на лавку.
— Всё с начала. И не ври.
Нина рассказала.
Всё. Как Степан угрожал, как пришёл с ружьём, как Вера привела милицию, как она ездила на свидание, как отдалась ему, как полюбила, как забеременела. Рассказала про письма, про Веру, про сплетни на ферме.
Мать слушала, не перебивая. Только лицо её темнело. Когда Нина закончила, мать встала, подошла к иконе, перекрестилась.
— Дура ты, дочка, — сказала она без злобы.
— Конечно, дура.
Но не первая и не последняя.
Я сама такой была — полюбила твоего отца, а он меня бросил с тобой на руках.
И ничего — выжила.
— Ты не осуждаешь меня? — удивилась Нина.
— А за что осуждать? — мать обернулась.
— Любовь не выбирают.
А если ты его любишь — значит, так надо.
Пусть он и дурак, и насильник, и злой. Но тебе он, видно, нужен.
А мне нужна ты.
И внук мой.
Она подошла, положила руку на Нинин живот. Погладила.
— Когда рожать?
— В конце лета, — ответила Нина. — В июле, наверное.
— Дай бог, — мать перекрестила её живот.
— Девочка будет. Я чувствую.
— Мне всё равно, — улыбнулась Нина сквозь слёзы.
****
Мать осталась жить в Заозерном.
Она быстро освоилась: навела порядок в избе, вымыла окна, перебрала крупу.
Соседям представилась коротко: «Я Нинина мать. Буду здесь жить, помогать дочке».
И никто не посмел перечить — у неё был такой твёрдый, хозяйский взгляд, что даже Клавка прикусила язык.
Мать выходила на ферму, поговорила с бригадиром.
Тот сначала заартачился, но мать показала трудовую книжку — она всю жизнь проработала в поле, умела и скот убирать, и доить — и согласился взять её на подхват.
— Вдвоём легче, — сказала она Нине. — Ты будешь отдыхать, я — работать. Ребёнка носишь — не надрывайся.
Нина пыталась спорить, но мать была непреклонна.
И вскоре Нина привыкла.
Привыкла к тому, что утром её будят не крики петуха, а мамины шаги и запах свежего хлеба. Привыкла к тому, что вечером они сидят вдвоём у печи, пьют чай с мятой и молчат — хорошо, спокойно.
Привыкла к тому, что теперь она не одна.
Сплетни поутихли
. Во-первых, мать быстро поставила на место самых ретивых — одним взглядом.
Во-вторых, бабы устали судачить — появились новые темы. В-третьих, кто-то даже начал жалеть Нину: «Молодая, глупая, а уже с брюхом. Хорошо, мать приехала».
Вера на глаза не показывалась.
Она ушла в себя, почти не выходила из дома.
Только иногда её видели у окна — худая, бледная, смотрит в никуда. Говорили, что она подала на развод. Говорили, что собирается уезжать в город.
Но пока она жила одна в опустевшей избе, где когда-то жила со Степаном.
Нина несколько раз порывалась пойти к ней, поговорить, мириться. Мать останавливала:
— Не надо. Не время. Пусть остынет. А ты береги себя и ребёнка.
И Нина слушалась.
****
Письма от Степана продолжали приходить.
Мать знала о них, не лезла, только иногда спрашивала: «Что пишет?». Нина читала вслух те строчки, которые можно было прочитать. Остальные прятала под подушку, как и прежде.
Степан писал, что суд будет через два месяца.
Что его адвокат надеется на условный срок, если Нина напишет заявление о примирении.
Нина не писала.
Она боялась, что если Степана выпустят, он не сдержит обещаний — бросит её, вернётся к Вере или найдёт кого-то ещё.
И ребёнок останется без отца.
«Посиди, — мысленно говорила она ему. — Думай. Может, исправишься. А я подожду».
Мать однажды спросила:
— Ты уверена, что он тебя не бросит?
— Нет, — честно ответила Нина. — Но я люблю его.
А любовь — это риск.
— Что ж, — мать вздохнула. — Твоя жизнь. Твой выбор.
Я рядом буду
. Что бы ни случилось.
Нина обняла мать. И впервые за долгое время почувствовала, что может спать спокойно. Потому что есть кому защитить. Потому что она не одна.
****.
День выдался душный, небо затянуло низкими тучами, воздух стоял тяжёлый, как перед грозой. Нина с утра почувствовала тянущую боль в пояснице, но не придала значения — думала, опять поясница от работы.
Она помогала матери на огороде, полола морковь, приседала, вставала.
А к обеду боль стала острой, схваткообразной.
— Мам, — позвала она тихо. — Что-то мне нехорошо.
Мать взглянула на неё, на живот — тот уже опустился, — и сразу всё поняла.
— Начинается, — сказала она спокойно, хотя внутри у неё всё похолодело. — Пойдём в избу. Я сейчас фельдшера позову.
Фельдшерица тётя Лида приехала через час — на лошади, потому что «скорая» в Заозерное не ходила.
Она была уже старая, но руки у неё помнили всё. Осмотрела Нину, покачала головой.
— Рано ещё, — сказала. — До утра, может, терпеть будешь. А ты, мать, готовь воду, тряпки. Всё, как я учила.
Роды начались по-настоящему к вечеру.
Нина металась на кровати, кусала подушку, чтобы не кричать. Мать сидела рядом, держала за руку, вытирала пот со лба. Тётя Лида командовала: «Дыши, дыши, не тужься рано».
Боль была такая, что Нина теряла сознание.
В какие-то моменты ей казалось, что она умирает.
Она видела перед собой свет — не тот, небесный, а ламповый, жёлтый, дрожащий. И в этом свете — лицо матери, встревоженное, мокрое от слёз.
— Мама, — прошептала Нина. — Мама, не уходи.
— Никуда я не уйду, — отвечала мать. — Терпи, дочка. Скоро уже.
А «скоро» тянулось часами. Ночь перевалила за полночь.
Нина уже не кричала — она выла, тихо, по-звериному, вжимаясь головой в подушку.
Тётя Лида что-то делала внизу, Нина не понимала что. Только чувствовала, как её тело разрывает изнутри.
— Мальчик, — сказала тётя Лида глухо. — Идёт мальчик.( Он шёл ножками. )
Давай, милая, последний раз.
Давай!
Нина собрала остатки сил — те, о которых не знала.
Рванула вперёд, закусила губу до крови. И вдруг — облегчение. Тишина.
А потом — крик. Тонкий, пронзительный, живой.
— Сын, — сказала тётя Лида, поднимая маленькое красное тельце.
— Сыночек у тебя.
Нина не заплакала.
Она улыбнулась — широко, счастливо, как не улыбалась никогда в жизни.
Руки её потянулись к ребёнку. Мать положила его на грудь — маленького, тёплого, пахнущего кровью и вечностью.
— Здравствуй, — прошептала Нина. — Здравствуй, Степушка.
Она назвала его в честь отца. Не потому, что хотела угодить Степану. Потому что другого имени для этого маленького, такого долгожданного чуда не было.
*****
Следующие две недели Нина не вставала с кровати.
Роды были тяжёлыми — потеря крови, разрывы, слабость.
Тётя Лида приходила каждый день, делала перевязки, поила отварами. Мать взяла на себя всё: и избу, и огород, и корову,что купили по ее приезду, и Степушку.
Она научилась пеленать, кормить из бутылочки — молоко у Нины пришло не сразу — и качать на руках. Мальчик был беспокойный, много плакал, особенно по ночам.
Мать вставала к нему, оставляя Нину отдыхать.
— Ты спи, — говорила она. — Тебе силы нужны. А я поношу.
Нина смотрела на мать, на её усталую спину, и думала: «Спасибо. Если бы не ты, я бы не справилась». Она не говорила это вслух — мать не любила благодарностей. Но чувствовала.
Степушка был похож на Степана.
Те же тёмные, почти чёрные глаза, которые смотрели на мир серьёзно и настороженно
. Та же копна волос — не пушок, а настоящие волосы, тёмно-русые. И характер — упрямый, требовательный
. Он кричал, когда хотел есть, и замолкал только у груди.
Нина кормила его и шептала:
— Степушка, маленький мой. Вырастешь — не будь как отец. Будь добрее. А если будешь злым — я тебя сама накажу.
Мальчик сосал молоко и не слушал. Он был слишком мал для обещаний.
*****
Письмо Степану Нина написала на десятый день, когда впервые смогла сесть. Рука ещё дрожала, чернила ложились криво.
Но она вывела:
«Степан, у нас сын. Я назвала его Степой — в твою честь. Роды были трудные, но всё обошлось.
Он здоровый, весит три двести, кричит громко. Похож на тебя — такой же серьёзный.
Я люблю его. И тебя люблю. Приезжай скорее. Сын хочет видеть отца. Твоя Нина».
Она отправила письмо и стала ждать. Ждать было трудно — дни тянулись как резиновые. Степушка рос, набирал вес, учился держать голову. Нина смотрела на него и не верила, что это чудо — её. Её и Степана.
Ответ пришёл через неделю. Письмо было на трёх листах — убористым, торопливым почерком, с кляксами. Степан писал:
«Нина, родная моя.
Я прочитал твоё письмо и плакал.
В камере все смотрели, а я не стыдился.
У меня сын! Сын!
Я даже не верил, что такое может быть. Я, Степан Завьялов, отец. Нина, я тебя на руках носить буду за то, что ты родила мне мальчика.
Я выйду — и мы будем жить вместе. Всей семьёй. Уехать отсюда далеко-далеко, чтобы никто не знал. Я буду работать, пить брошу, бить никого не буду.
Обещаю. Только жди меня. Скоро суд. Адвокат говорит, могут дать условный срок, если ты напишешь заявление о примирении. Нина, напиши. Я хочу к вам. К сыну. К тебе. Целую вас обоих. Твой Степан».
Нина перечитала письмо три раза. Потом прижала к груди, к сердцу. Степушка лежал рядом в люльке, спал и чмокал губами.
— Слышишь, сынок? — прошептала Нина. — Папа к нам хочет.
Папа нас любит.
Она написала заявление о примирении. Не потому, что верила в его обещания — потому что хотела, чтобы сын рос с отцом. Даже с таким, как Степан. Иногда плохой отец лучше, чем никакого.
*****
Свидание назначили через месяц. К тому времени Степушке уже было полтора месяца, он окреп, научился улыбаться — беззубой, десённой улыбкой, от которой у Нины сжималось сердце.
Мать помогала собраться: запеленала малыша в чистое, надела на него крестик — свой, старый, который носила сама
. Нина надела новое платье — то, что сшила ещё до родов, — и светлый платок. Взяла с собой бутылочку с молоком, пелёнки, запасные ползунки.
— Дай бог, чтобы всё сладилось, — сказала мать на прощание. — И чтобы он не подвёл.
— Не подведёт, — ответила Нина. — Теперь не подведёт.
Она поехала на автобусе. Дорога была пыльной, жаркой — июль пек вовсю. Степушка спал, только иногда похныкивал. Нина гладила его и шептала:
— Скоро, маленький. Скоро папу увидишь.
В райцентре она сразу пошла в СИЗО. Следователь с усиками встретил её в коридоре, глянул на ребёнка, улыбнулся.
— Завьялов уже три часа места себе не находит, — сказал он. — Всю камеру на уши поставил. Идите. Длинное свидание на два часа.
Комната для длительных свиданий была той же — маленькая, с железной кроватью и двумя стульями. Нина села, положила Степушку к себе на колени. Сердце колотилось.
Дверь открылась. Вошёл Степан.
Он изменился ещё сильнее. За эти месяцы он похудел, осунулся, но глаза — глаза горели.
Увидел Нину, увидел свёрток на её коленях — и остановился, будто налетел на стену.
— Нина, — сказал хрипло. — Это...
— Сын, — ответила Нина. — Твой сын. Степушка.
Она развернула пелёнки. Мальчик проснулся, поморгал, глянул на мир своими тёмными, серьёзными глазами
. Увидел отца — и вдруг улыбнулся. Та самая беззубая, десённая улыбка, от которой плачут даже каменные бабы.
Степан опустился на колени перед стулом.
Руки его дрожали, когда он протянул их к сыну.
Нина осторожно положила Степушку ему на руки.
— Держи, — сказала она. — Только голову придерживай. Он ещё слабый.
Степан взял сына так, будто держал бомбу.
Боялся дышать, боялся шевельнуться. Смотрел на маленькое лицо, на крошечные пальцы, на пухлые щёки — и по его щекам текли слёзы. Мужские, редкие, жгучие слёзы.
— Сын, — прошептал он. — Сынок. Степка. Копия я. Глаза мои.
Мальчик не плакал.
Он смотрел на отца и, казалось, узнавал его. Или просто чувствовал тепло больших, грубых рук, которые вдруг стали нежными, как у матери.
Нина смотрела на них — большого, небритого, страшного Степана и маленького, беспомощного Степушку — и плакала.
Слёзы текли по щекам, но она не вытирала. Пусть.
Пусть видит.
— Ну чего ты? — спросил Степан, поднимая на неё мокрые глаза. — Мы ж вместе теперь.
Навсегда.
— Боюсь, — ответила Нина. — Боюсь, что не сбудется.
— Сбудется, — он протянул свободную руку, взял её ладонь. — Я теперь не такой.
Поняла? Сын меня изменил. Я теперь за него горло перегрызу любому.
И за тебя.
Он поцеловал её руку. Грубо, по-мужски, но так искренне, что у Нины закружилась голова.
— Когда тебя выпустят? — спросила она.
— Через месяц, — ответил Степан. — Суд через две недели. Адвокат говорит — условный срок. Выйду — сразу к вам. Не в Заозерное — в другое место. Куда скажешь.
— В город к матери, — сказала Нина. — Там работы много.
И никто нас не знает.
— Хорошо, — кивнул Степан. — В город. Только ты пиши мне. Каждый день. И Степку целуй за меня.
— Буду.
Они сидели так долго. Степан держал сына, не выпуская из рук. Степушка уснул, прижавшись к отцовской груди. Нина сидела рядом, положив голову на плечо Степана.
В комнате для свиданий было душно, пахло казённым мылом и потом. Но Нине казалось, что они в раю. Потому что здесь, сейчас, они были семьёй. Настоящей. Той, о которой она мечтала по ночам, прижимая к груди письма.
****
Когда свидание кончилось, Степан долго не отдавал сына. Он прижимал его к себе, целовал в макушку, шептал что-то бессвязное, тюремно-нежное.
— Отдавай, — сказала Нина. — В следующий раз придём.
— А следующий раз будет? — спросил он с надеждой.
— Будет, — ответила Нина. — Я теперь часто буду приезжать. С сыном. Пусть привыкает к отцу.
Степан осторожно переложил Степушку в руки Нины. Мальчик чмокнул во сне, зашевелил пальчиками. Степан смотрел на него, не отрываясь.
— Нина, — сказал он. — Ты прости меня за всё. За угрозы, за дверь, за... за то, что я тогда, в первый раз... Ты только прости
. Я больше никогда.
— Простила уже, — ответила Нина. — Давно. Ты главное — выйди и не пропадай. А я подожду.
Она поцеловала его в щёку — колючую, небритую. Он обнял её одной рукой, боясь раздавить ребёнка.
— Жди, — сказал он. — Я вернусь.
— Знаю.
Она вышла на улицу. Солнце палило нещадно. Степушка проснулся, закричал — хотел есть. Нина села на лавку у ворот СИЗО, расстегнула платье, приложила его к груди.
Мальчик жадно ел, а она смотрела на серые стены, за которыми остался его отец.
— Скоро, — прошептала она. — Скоро он будет с нами.
И поверила в это. В первый раз — без страха, без сомнений.
****
Степана выпустили в конце августа. Суд дал условный срок — два года с испытательным, учли примирение сторон, наличие малолетнего ребёнка и чистосердечное раскаяние.
Сам Степан не верил в своё раскаяние, но адвокат сказал — надо, и он изобразил.
А потом, странное дело, поверил сам. Или не сам — глядя на сына, на Нину, на её мать, которая, хоть и косилась на него, но пирогов напекла к его приезду.
Он вернулся в Заозерное днём, на попутке. Не хотел никого видеть, но надо было забрать вещи и поговорить с Верой.
Последний раз.
Изба Веры стояла на краю деревни, покосившаяся, с заколоченным ставнем
. Степан постучал. Долго никто не открывал. Потом дверь скрипнула, и на пороге появилась Вера.
Она изменилась до неузнаваемости. За те месяцы, что он сидел, она постарела на десять лет.
Волосы выцвели, стали тусклыми, с проседью.
Лицо — серое, морщинистое, как печёное яблоко. Глаза потухли, смотрели в никуда.
Она была в старом халате, босая, худая — рёбра выпирали через ткань.
— Здравствуй, Стёпа, — сказала она равнодушно. — Заходи.
Он вошёл. В избе было холодно и пусто. Печь не топили, пахло сыростью и запустением. На столе — недопитая кружка чаю, чёрствый хлеб.
В углу — икона, перед ней теплится лампада.
— Садись, — сказала Вера, кивнув на лавку.
Сама села напротив, сложила руки на коленях.
Степан сел.
Смотрел на неё и не узнавал. Ту, прежнюю Веру — молодую, с длинной косой, с румянцем на щеках — словно и не было.
Эта была чужая, словно умирающая.
— Как ты? — спросил он.
— Живу, — ответила она. — Ты зачем пришёл?
— Вещи забрать. И поговорить.
— Вещи твои в сенях, в мешке. Я собрала. Всё, что нашла.
А говорить не о чем.
— Есть о чём, — Степан вздохнул тяжело. — Вера, я... я ухожу к Нине
. К сыну. Ты знаешь.
— Знаю, — она кивнула. — Ты мне письмо писал. Я прочитала. И не удивилась.
— Прости меня, — сказал Степан, и это было впервые в жизни.
Он никогда не просил прощения. А сейчас попросил.
— Я зверём был.
Би́л тебя, мучил. Ты света белого не видела из-за меня.
А я не ценил.
— Зачем просить прощения? — Вера усмехнулась горько. — Не прощу. Не могу. Но и не злюсь.
Всё сгорело внутри.
Пустота одна.
— Я тебе помогать буду, — сказал Степан. — Деньги, дрова, картошку — что надо. Ты не пропадёшь. Я слово даю.
— Зачем тебе помогать? — Вера подняла на него потухшие глаза. — Ты теперь чужой.
У тебя другая семья.
— Всё равно. Ты столько вытерпела из-за меня.
Я в долгу.
Она помолчала. Потом спросила:
— Ты её любишь? Нину?
— Люблю, — ответил он твёрдо.
— И сына люблю. Ради них я... стал другим. Не знаю, на сколько хватит, но сейчас — другим.
Вера смотрела на него долго. Слёзы выступили на глазах, покатились по щекам. Она не вытирала. Пусть текут.
— А меня ты никогда не любил, — сказала она.
— Бил, а не любил. Я для тебя вещью была. А она — человек. Я тебе завидую, Стёпа.
Не потому, что ты с ней. А потому, что ты нашёл ту, ради которой изменился. Я — не смогла. Не умела. Терпела — и всё.
— Вера... — начал он.
— Иди, — перебила она. — Иди к ним. А я тут одна. Может, тоже переменю жизнь. В город уеду. Работу найду. Не поминай лихом.
Она встала, подошла к нему. Положила руку на плечо — лёгкую, как перо.
— Бог тебе судья, Степан. Я не сужу. Живи как знаешь. А меня отпусти. С документами всё оформим. Развод — так развод.
— В церкви развенчаемся? — спросил он.
— Не надо, — покачала она головой. — Бог и так видит, что нашего венчания не было. Одна форма. Прощай.
Она повернулась и вышла в другую комнату.
Степан остался один. Посидел минуту, потом встал, взял мешок с вещами и вышел.
На пороге он обернулся. Вера стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на улицу.
Плечи её вздрагивали. Она плакала — тихо, беззвучно, как умеют плакать только те, кто потерял всё.
Степан хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Вышел и закрыл за собой дверь.
"****
Через месяц они обвенчались.
Не в Заозерном — там бы не поняли, закидали грязью.
Уехали в райцентр, в маленькую церковь на окраине. Мать Нины была за свидетельницу, соседский мужик — за посажёного отца. Степушку крестили в тот же день — в одной купели с венчанием.
Церковь была старая, деревянная, с потёртыми иконами и запахом ладана.
Священник — молодой, с рыжей бородкой — посмотрел на них, покачал головой: «Тяжёлые у вас грехи, дети мои. Но бог милостив».
И обвенчал.
Нина была в белом платье — простом, ситцевом, но чистом. Волосы распущены, на голове — венок из полевых цветов.
Степан — в новой рубашке, которую сшила ему мать Нины, при галстуке. Степушка лежал в люльке у алтаря и не плакал — только таращил глаза на золотые ризы.
Когда священник провозгласил: «Венчается раб Божий Стефан и раба Божия Нина», Нина заплакала. Степан взял её за руку — не грубо, как раньше, а осторожно, словно боялся сломать.
— Не плачь, — сказал он шёпотом. — Всё хорошо.
— Я от счастья, — ответила она.
Он поцеловал её — при всех, при священнике, при матери.
Поцеловал легко, невесомо, как целуют икону.
Мать Нины стояла в углу, вытирала слёзы. Она не верила до конца, что этот зверь исправится, но видела, как он смотрит на дочь, на внука — и сердце её оттаивало.
После венчания был маленький стол — в церковной сторожке. Пироги, квас, яблоки. Степушку крестили, облили водой, он заорал благим матом, потом успокоился на руках у отца. Степан держал его, как держат чудо — бережно, боясь уронить.
— Сын, — повторял он. — Сынок мой. Степка.
И мальчик, будто понимая, тянул к нему ручки.
Они поселились в городе — снимали комнату в общежитии, где работала мать Нины.
Степан устроился на завод — грузчиком, потом выучился на сварщика. Пил редко — по праздникам, и то умеренно. Драться перестал совсем — руки помнили, что теперь ими надо не бить, а держать сына.
Нина работала в яслях — нянчилась с чужими детьми днём, а вечером со своим. Степушка рос здоровым, крепким, в отца — такой же черноглазый, серьёзный не по годам.
Степан души в сыне не чаял. Выходные проводил с ним — в парке, на речке, в лесополосе. Учил строгать, пилить, забивать гвозди. Рассказывал о деревне, о коровах, о том, как растёт хлеб. О том, что он сидел в тюрьме, не говорил. И Степушка не спрашивал — ему хватало отца здесь и сейчас.
****
Вера уехала из Заозерного через полгода после развода.
Она продала избу, купила комнату в областном центре, устроилась уборщицей в больницу.
Жила одна. Иногда ей звонила Нина — справлялась о здоровье, присылала гостинцы.
Вера отвечала коротко, без тепла, но без злобы.
Она так и не простила. Не смогла. Но и не ненавидела.
Внутри у неё была пустота, которую не заполнили ни годы, ни работа, ни редкие попытки завести роман. Мужчины не задерживались — она не умела доверять.
Однажды, через несколько лет, она увидела Степана на улице
. Он шёл с сыном, держал его за руку. Степушка подрос, стал похож на отца как две капли воды.
Степан заметил Веру, остановился. Нина шла рядом, с коляской — в ней лежала маленькая девочка, второй ребёнок.
— Здравствуй, Вера, — сказал Степан.
— Здравствуй, — ответила она.
Они постояли молча.
Степушка смотрел на неё любопытными глазами. Нина улыбнулась — виновато, мягко.
— Как ты? — спросил Степан.
— Нормально, — ответила Вера. — Живу.
Она не стала задерживаться. Кивнула и пошла дальше — быстрым шагом, не оглядываясь
. Степан смотрел ей вслед.
— Пап, это та самая тётя Вера? — спросил Степушка.
— Да, сын, — ответил Степан. — Она самая.
— Она невесёлая.
— Она много пережила, — вздохнул Степан. — По нашей вине.
Он взял сына за руку и пошёл догонять Нину. Та обернулась, встревоженно посмотрела на него.
— Всё хорошо? — спросила она.
— Всё хорошо, — ответил он. — Пошли домой.
***
Прошло десять лет.
Степан и Нина жили в своей квартире — двушке на окраине города. Степушка закончил школу, собирался поступать в институт. Маленькая Маша — та, что родилась через два года после венчания, — ходила в третий класс и писала стихи.
Степан работал на заводе, получил разряд, уважение коллег. О прошлом никто не знал — для новых знакомых он был обычным сварщиком, тихим семьянином, который по выходным возится в гараже и любит пельмени.
Нину на работе ценили — она заочно выучилась на воспитателя и заведовала ясельной группой. Мать её жила рядом, помогала с детьми, но всё чаще болела. Нина ухаживала за ней, как когда-то мать ухаживала за ней.
Они редко вспоминали Заозерное. Иногда, под Новый год, звонили Матрёне — той старой соседке, которая пришла на помощь в страшную ночь. Иногда получали письма от тёти Паши — о том, кто умер, кто родился, кто спился.
Вера изредка присылала открытки — на дни рождения детей. Без поздравлений, просто «Вера». Нина отвечала — коротко, тепло. Стена между ними не растаяла, но стала тоньше.
. Конец.