Ответ пришел через полдня и он меня возмутил до глубины души: «Не дави на меня, мне и так плохо».
Три месяца работы, ночи без сна, коржи, кремы, мастика – и одно сообщение в ответ. Даже не объяснение, не извинение. А просьба не давить.
Я открыла тетрадку, записала. Страниц, заполненных моим почерком, становилось все больше. А потом позвонила мать.
– Дина, ну ты что творишь? Муж от тебя бегает и мне жалуется! Ты его довела, бедного! Какая ты жена после этого?
Я молчала. Мать говорила долго, уверенно, как и всегда. Оказалось, Роман ей звонил. Жаловался. Рассказывал свою версию – как я не поддерживаю, как давлю на него, как требую деньги, которые он еще не заработал. Мать слушала, сочувствовала и теперь звонила мне, чтобы объяснить, какая я плохая жена.
Они нашли друг друга, два человека, которые знали, на какую кнопку нажать, чтобы я открыла кошелек. Разница была только в методе манипуляции.
На следующий день мать приехала ко мне. Без предупреждения, у нее был ключ от моей квартиры еще с тех пор, когда я жила одна. Тогда она попросила:
– Доченька, а вдруг с тобой что случится, я же должна буду попасть внутрь.
Я отдала без раздумий. Просто отдала, как и всегда.
Мать вошла, сняла сапоги, прошла на кухню. Увидела немытую посуду, заказы, разложенные на столе формы. Поджала губы.
– Господи, Дина, ты живешь как студентка! Неудивительно, что мужик от тебя бежит.
Она прошлась по кухне, открыла холодильник, достала кефир и налила в мою чашку. Она пила из моей чашки, стоя посреди моей кухни, и объясняла мне, что я живу неправильно. Я молча выслушала ее, а потом сказала:
– Мам, уходи, пожалуйста.
– Что?
– Уходи. И ключ оставь.
– Какой ключ?
– От моей квартиры. Положи на стол и уходи.
Мать поставила чашку на стол и отдала мне ключ. Точнее, не отдала, а небрежно бросила его на стол.
– Ну вот, дожили… Мать родную за дверь! Ключ отобрала!
Она обиженно ушла.
Роману я написала: «Возвращайся и объясни, куда дел деньги». Он не ответил.
***
Вечер был тихий. Я пила чай, слушала, как гудит холодильник. На душе у меня было неспокойно.
Роман вернулся через пару недель. Объяснил невнятно: дело прогорело, знакомый перестал брать трубку, деньги не вернуть. Я не стала кричать, не стала выгонять, на это просто не было сил. Он остался, но жили мы с тех пор как соседи. Он спал на диване, я в спальне. Разговаривали мало, по делу: «хлеб кончился», «горячую воду отключили».
Денег я ему больше не давала. Он не просил, видимо, понял, что эта кнопка больше не работает. Или копил силы для следующего раза.
Тетрадку я к этому времени носила с собой.
***
Через несколько дней после возвращения Романа мне позвонила тетка Жанна, мамина младшая сестра. Тетка была не злая, простодушная, говорила что думала и нередко ляпала невпопад. Звонила она якобы просто так, поболтать, но вдруг проговорилась:
– Динуль, а мама-то на тебя обижена сильно. Всем рассказывает, что ты жадная стала, мужа бросила, мать родную не кормишь. Я тут у Аллы была, так она мне: «Это правда, что Дина матери на хлеб не дает?»
Тетка сказала это легким голосом, будто пересказывала сериал.
Я как могла объяснила ей, и она вроде бы поняла. Я положила трубку и задумалась. Вот, значит, как. Мать меня оболгала. Перед всей родней сделала из меня неблагодарную дочь. Такую, которая упрекает мать куском хлеба. Такую, которая довела мужа.
Я открыла тетрадку и сделала пометку.
***
Недели через три тетка Жанна позвонила мне снова и пригласила на свой день рождения. Голос у нее был виноватый:
– Динуль, приходи, а? Мамы не будет, я тебе обещаю. Просто посидим, покушаем, давно же не виделись.
Я согласилась. Хотелось нормального вечера, без просьб, без дрожи в чужом голосе, без подсчетов. Просто чай, пирог, болтовня о чужих огородах. Тетка Жанна это умела.
Она создавала ощущение покоя, какого-то домашнего, ватного уюта, от которого хочется снять туфли и забраться на диван с ногами.
***
Я пришла чуть позже назначенного, с тортом, который испекла сама. Привычка, даже в гости я без торта не ходила. Я поднялась на нужный этаж, позвонила. Тетка открыла, обняла меня крепко, по-настоящему, от нее пахло духами и луком одновременно. И провела меня в гостиную.
За столом сидела мать.
Рядом с ней – отец. Рубашка на нем была застиранная, на воротнике катышки, но мать почему-то не покупала ему новую.
А напротив у окна сидел Роман. Он сжимал мочку уха, не поднимая глаз. Он не пил и не ел. Я вспомнила, как утром он сказал, что пойдет пройдется, и ушел. Не соврал. Он пришел сюда.
Я остановилась, торт в моих руках стал тяжелым, как кирпич. Тетка за моей спиной прошептала:
– Динуль, ты не сердись только.
Я не сердилась на нее, я слишком хорошо знала мать. Тетка Жанна была из тех людей, которые скорее предадут себя, чем скажут «нет» родной сестре. Я сердилась исключительно на себя за то, что поверила и пришла.
На столе было накрыто по-праздничному: салат «Оливье» в хрустальной салатнице, нарезка из колбасы, соленые огурцы в банке. Тетка Жанна всегда ставила банку прямо на стол.
Пирог с капустой, еще теплый, блестящий от яичной смазки. Все как всегда, добротно, просто, по-домашнему.
Я поставила на стол свой торт и села. Мать улыбнулась, протянула руку, погладила меня по запястью:
– Доченька, как я соскучилась! Ты похудела, бедная моя. Довела себя и семью довела.
Двоюродная тетка Алла, ее муж и сын, мой брат, смотрели на меня выжидающе. Мать продолжала сладким и тягучим голосом:
– Динуля, я просить не хотела при всех, но раз уж мы собрались как семья… Отцу опять плохо, ты же видишь, какой он стал. Помоги, дочка. Не чужие ведь.
Отец смотрел в тарелку. Разумеется. Не на меня, не на мать, а в тарелку с салатом, будто там лежали ответы на все вопросы, которые он так ни разу не задал. Двоюродная тетка Алла, которой мать рассказывала про «жадную дочь», покачала головой.
– Дина, ну правда, мать же просит. Что ты как неродная?
Ее муж кивнул, хотя, скорее всего, даже не понимал, о чем речь, он просто кивал за компанию, по привычке. Роман молчал, не поднимая глаз.
***
Я тоже молчала. Мать ждала. Родня ждала. Тетка Жанна мяла передник. Пирог с капустой остывал. Вся эта сцена – накрытый стол, улыбающаяся мать, виноватая тетка, молчащие мужчины – выглядела как спектакль, где все знали свои роли, кроме меня.
Вернее, мне тоже была отведена роль. Молча достать кошелек, отдать деньги, улыбнуться и сказать «конечно, мамочка». Я играла эту роль так много лет, что забыла, что бывают и другие роли.
Я открыла сумку, достала тетрадку, положила ее на стол рядом с салатницей.
– Раз мы семья, – сказала я, – тогда послушайте, что семья со мной делала.
Мать моргнула. Улыбка еще держалась, но уголки губ дрогнули.
Я открыла первую страницу. Читала спокойно, как зачитывают список покупок. Когда просили, на что просили, что было на самом деле. Лечение отца – дубленка и ресторан. Ремонт трубы – новая сумка. Долг за коммуналку – поездка к подруге на юг. Я перелистывала, голос не дрожал, страниц было много.
В комнате стало тихо. Только холодильник гудел на кухне, да за стеной у соседей бормотал телевизор.
***
Мать заговорила первой, быстро, громко, как и всегда, когда теряла контроль:
– Дина, ты что это устроила?! На дне рождения у Жанны! Какая тетрадка? Ты что?! Мы же семья, какие подсчеты?!
– Вот именно, – сказала я. – Никаких подсчетов. Больше никаких.
Отец привстал. Я знала этот жест, сейчас скажет «пойду на балкон» и растворится.
– Сядь, – сказала я ему.
Сказала негромко, но он сел.
Впервые в жизни послушал не мать, а меня. Может, от неожиданности. Может, потому что в глубине своей сутулой, прокуренной души понимал, что я права.
– Ты знал, – сказала я ему. – Каждый раз знал. Выходил на балкон, чтобы не видеть. Но знал.
Отец опустил голову. Я повернулась к Роману. Он наконец поднял на меня глаза, мутные, испуганные.
– И ты тоже знаешь, что здесь записано, – сказала я. – Тебе я тоже верила.
Я встала и направилась в прихожую. Никто не сказал мне ни слова, ни мать, ни отец, ни муж, ни родня. Тетка Жанна прижала передник к лицу. Я прошла мимо нее, на секунду коснулась ее плеча, обулась в прихожей и вышла.
На лестнице было холодно. Я спустилась на один пролет, остановилась, прислонилась спиной к стене. Руки тряслись, ноги тоже.
Но на сердце у меня впервые за долгое время было легко.
***
Зима закончилась. Снег растаял, вдоль бордюров потекли ручьи, на балконе загремели голуби. Роман забрал вещи через пару недель после того ужина. Собрал сумку, оставил ключ на тумбочке и ушел.
Позже от общих знакомых я узнала, что у него уже кто-то был, другая женщина, в другом районе. Та, у которой он теперь лежал лицом к стене, когда нужны были деньги. Или не лежал.
Я не знала, не интересовалась. Его мягкий голос, опущенные плечи, привычка дергать себя за ухо – все это больше не было моим.
Мать пыталась давить на меня через родню. Через тетку Аллу:
– Дина, ты перегнула, мать слегла от нервов.
Через двоюродного брата:
– Ты чего устроила на дне рождения? Весь праздник испортила!
Через кого-то, кого я даже не помнила по имени. Я не брала трубку, не отвечала на сообщения. Отец не позвонил ни разу. А вот тетка Жанна позвонила мне через неделю после того памятного ужина и сказала тихим голосом:
– Динуль, прости меня. Я не смогла ей отказать. Знаю, что надо было предупредить. Знаю…
Я давно простила.
***
Родня раскололась на два лагеря. Кто-то считал, что я поступила правильно, кто-то был уверен, что я опозорила мать при людях на чужом дне рождения. Говорили, что можно было уйти тихо, закрыть дверь, прекратить давать деньги без спектакля. Что заставлять сидеть и слушать все это отца было нечестно, он старый, слабый, и вообще он тут ни при чем. И что мужа добивать при всех было низко, даже если он это заслужил.
Может, они правы. Может, нужно было просто уйти. Закрыть дверь, сменить номер, жить дальше. Но…так бы меня никто никогда не услышал. Ни мать, ни отец, ни муж.