– Мамочка, ну, пожалуйста, не надо так, – сказала я в телефонную трубку, хотя мать уже сбросила вызов.
Я стояла посреди кухни с мукой на пальцах. На столе остывали коржи для чужого юбилея, крем еще даже не был взбит, а утром нужно было сдавать заказ. Руки мои пахли ванилью, фартук давно потерял цвет от стирок.
Мать позвонила, потому что у отца «опять прихватило спину», нужны деньги на какого-то платного специалиста. Говорила быстро, задыхаясь, ее голос дрожал…
***
Мне слегка за тридцать, хотя чувствую я себя гораздо старше. Мать назвала меня Диной – красивое имя для послушной дочери, которая всегда даст денег. Я пеку торты на заказ, беру подработки по выходным, а в будни работаю оператором в диспетчерской. Денег хватает, если не делиться. Но я делюсь.
Первую мою, еще школьную зарплату мать забрала целиком и сказала:
– Доченька, мы же семья, у нас общий котел.
В детстве моем мать могла за один день превратиться в двух разных людей. Утром:
– Динуля, солнышко, иди сюда, я тебе косичку заплету, – и руки у нее теплые, пахнут кремом, голос мягкий.
А к вечеру, если отец приносил мало денег или если соседка показала новые туфли, а у матери таких не было, ее лицо каменело, губы сжимались в нитку. И начиналось:
– Господи, за что мне такая жизнь, ни мужа нормального, ни дочери толковой!
Отец сидел, молчал, дымил у форточки. Я пряталась в комнате, делала уроки и старалась не шуметь.
***
Когда я начала зарабатывать, все стало проще. Для матери, разумеется. Появился еще один кошелек, к которому можно было подобрать ключ. Ключ был простой: «Мы семья». Два слова, которые заменяли договор, расписку, совесть.
Два слова, после которых я каждый раз лезла за кошельком, потому что не полезть означало стать неблагодарной дочерью.
Психолог, к которой я начала ходить прошлой осенью, сказала в первую же встречу:
– Заведите тетрадку. Записывайте туда каждый раз, когда отдаете деньги.
Я купила толстую тетрадь в клетку. Записала первый раз – неловко, будто жаловалась бумаге. Потом привыкла. Психолог объяснила, что у меня украли чувство реальности. Что каждый раз, когда я думаю, что, может, я и правда жадная, нужно открыть тетрадку и перечитать.
И понять, что это не я жадная. Это они обнаглели.
***
В тот вечер, когда мать позвонила насчет отцовской спины, я дописала очередную строчку, закрыла тетрадь и убрала ее в ящик комода. Потом перевела деньги. Конечно, перевела. Мать ведь плакала.
Через неделю я заехала к родителям проведать отца, раз уж у него спина. Поднялась по лестнице, позвонила. Открыл отец. Спина его, судя по всему, не беспокоила, он двигался бодро, шутил, движения его были размашистые и уверенные.
На кухне пахло жареной картошкой, мать стояла у плиты в новом ярком цветастом халате. На вешалке в прихожей висела женская дубленка, которой раньше не было.
Я видела такую в торговом центре, но купить ее себе позволить не могла. На мне было мое зимнее пальто, перешитое дважды. В первый раз я укоротила рукава, потому что они протерлись на сгибах, а во второй заменила подкладку, потому что старая расползлась по швам.
Пальто было теплое, приличное, но рядом с этой дубленкой оно выглядело не ахти.
Мать обернулась, улыбнулась:
– Динуля! Проходи, картошечка как раз готова!
– Мама, – тихо сказала я, – а что со спиной у папы? Ходили к специалисту?
Мать махнула рукой:
– Да прошло уже, слава богу. Отлежался.
Я посмотрела на дубленку. Потом на мать. Потом снова на дубленку.
– А это откуда?
– Что?
– Дубленка.
Мать поджала губы:
– Ну а что, мне в рванье ходить?
Отец втянул голову в плечи, буркнул, что пойдет на балкон, и вышел. Он всегда выходил. Каждый раз, когда разговор становился неудобным, отец искал сигарету. Если сигарета уже была у него в руке – искал зажигалку. Если зажигалка была – шел за пепельницей.
Повод находился. Ни разу за все годы он не сказал матери: «Хватит». Ни разу не сказал мне: «Дочка, прости». Он просто выходил на балкон.
***
Я посмотрела матери в глаза. Она ждала, привычно, уверенно, как ждут сдачу в магазине.
Я сказала:
– Мам, я чтобы заработать эти деньги, пекла ночами. Ты просила на специалиста, а спина у папы прошла сама. Дубленка – это мои торты, мои бессонные ночи. Ты это понимаешь?
Мать моргнула. Не ожидала. Обычно я молчала. А тут – слова. Много слов.
Впрочем, она быстро взяла себя в руки.
– Дина, ты что это, меня куском хлеба попрекаешь? Родную мать? Я тебя вырастила, между прочим!
Я не ответила. Не стала оставаться на обед и поехала домой. Я была довольна собой, пусть мало и неуверенно, пусть мать тут же все перевернула, но я все же сказала.
***
В автобусе я смотрела в окно, за которым мелькали фонари, грязный снег и вывески магазинов. Дома я открыла тетрадку и записала: «Дубленка. Халат. Спина прошла сама».
Перечитала предыдущие страницы. Протезирование зубов – мать потом ходила с прежними зубами, зато у нее появились сережки. Ремонт трубы в ванной комнате – трубу чинили за счет управляющей компании, а деньги куда-то делись.
Долг за коммуналку – мать ездила к подруге на юг, привезла загар и ракушку-магнит на холодильник.
Психолог была права: без тетрадки я бы уже убедила себя, что дубленку матери подарили, а я все преувеличиваю.
***
С мужем моим Романом мы к тому времени были вместе уже несколько лет. Познакомились на чьем-то дне рождения в кафе. Он пододвинул мне стул, подлил сок, спросил, чем я занимаюсь. Когда я сказала про торты, он улыбнулся так, будто это было самое интересное, что он слышал за вечер.
Мягкий голос, опущенные плечи, привычка сжимать пальцами мочку уха, когда волнуется… Мне показалось: вот человек, который умеет слушать. Который останется рядом, когда плохо.
Я ошиблась, конечно же...
Мать моя Рому приняла сразу. Они обменялись номерами телефонов, мать звонила ему на праздники, поздравляла, спрашивала про здоровье. Роман ей нравился: тихий, вежливый, не спорит. Идеальный зять для женщины, которая привыкла, что мужчины молчат.
Первое время Роман работал, приносил деньги, говорил правильные вещи. Потом он потерял работу, но не по своей вине, просто его контора закрылась. Потом нашел другую, но платили там мало. Он уволился сам, потому что ему там было «невыносимо».
Переждав кризис, он попытался устроиться еще куда-то, не смог, а потом перестал даже делать вид, что пытается.
***
Он не просил денег так, как мать. Не звонил с дрожью в голосе, не разыгрывал спектакли. Роман делал иначе: он замолкал. Переставал есть. Лежал на диване лицом к стене и не отвечал на мои вопросы. Я приходила с работы, пекла до ночи, а он все лежал.
Потом поворачивался, смотрел на меня мутными глазами и жаловался на то, что ему плохо, на свою никчемность. Чтобы прекратить это бесполезное словоизвержение, я успокаивала его как могла. Говорила что-то вроде «ну я же зарабатываю» и выделяла ему деньги на «карманные расходы».
Муж оживал мгновенно, обнимал меня и говорил, что я единственная, кто его понимает. И так продолжалось из раза в раз.
Тем летом я работала особенно много. Свадебный сезон, заказов хватало. Пекла каждый вечер после основной работы. Кухня превращалась в цех – на одной стороне стола были формы для коржей, на другой лежали мешки с кремом. Между ними – блокнот с заказами, где каждый торт был расписан по слоям, по цветам, по украшениям.
Роман лежал на диване в соседней комнате и листал ленту в телефоне. Иногда заходил на кухню, брал печенье из миски и молча уходил. Я пекла, он ел. Все просто.
К концу лета я накопила приличную сумму, хотела наконец сменить духовку, старая грела неравномерно, коржи слева поднимались, справа оседали. Каждый торт приходилось подрезать, выравнивать, а это время и нервы. Новая духовка была настоящей мечтой.
А Роман в это время нашел «идею». Какой-то знакомый предложил ему войти в дело, подробностей я не поняла, да Роман и не объяснял толком. Мямлил что-то про логистику, склады, быструю прибыль. Он просил денег, и глаза у него при этом лихорадочно блестели. Я отказала, сказала, что это на духовку. Он не стал спорить. Просто замолчал, лег, повернулся к стене.
Я знала, что будет дальше. К этому моменту я уже выучила последовательность: сначала молчание, потом отказ от еды, потом тихий голос из-под одеяла:
– Мне плохо.
Знала и все равно не могла пройти мимо. Это ведь не мать, которая давит криком, тут другое. Тут человек лежит, не ест, не пьет, смотрит в стену, и ты чувствуешь себя виноватой за то, что у тебя есть силы встать с кровати, а у него нет.
***
Он не ел сутки. На вторые сутки я не выдержала. Отдала, он поднялся, обнял и сказал:
– Спасибо, я все верну с процентами, вот увидишь.
Голос его был теплый, благодарный. Мне даже стало легче, ненадолго, минут на двадцать, пока он собирался, свежий, побритый, в чистой рубашке, которую я ему погладила. Ушел, помахав от двери.
Духовка так и оставалась пока мечтой...
Через месяц денег все не было. Роман уехал «разобраться» и долго не звонил. Я набирала его, но слышала только гудки в трубке. Написала сообщение: «Что с деньгами?»
Ответ пришел через полдня и он меня возмутил до глубины души: «Не дави на меня, мне и так плохо» продолжение (бесплатное)