Не родись красивой 190
Когда до приюта оставалось совсем немного, Кондрат остановился и повернулся к Митьке.
— Я с тобой в приют не пойду. Скажешь, в городе прятался. Работал, где придётся. Помогал на стройке, брёвна таскал. Перебивался, как мог. Голодал. Но сейчас понял: от холода и голода совсем погибнуть можешь. Так что иди давай.
Митька молчал. Лицо у него было бледное, осунувшееся.
— Обо всём мы с тобой договорились, — продолжал Кондрат. — И терпи, парень. Терпи. Это твой шанс выйти в люди.
Он сказал это, как старший, который знает цену терпению и знает, какой дорогой ценой иной раз достаётся человеку право оставаться человеком.
— Верь: советская власть не бросит, — добавил он после короткой паузы. — Хоть и тяжело придётся, но если сам не дурак — вылезешь.
Эти слова прозвучали твёрдо, почти сурово. В них было и убеждение, и привычная вера Кондрата в порядок, и вместе с тем — скрытая просьба к самому мальчишке: не сорвись, не пропади, удержись за эту нитку, какой бы тонкой она ни была.
Митька поднял на него глаза. Взгляд у него был уже не прежний — не волчий, не загнанный до последнего. Страх в нём ещё жил, но рядом с ним проступило другое: упрямство, ответственность за свою жизнь.
Кондрат посмотрел по доброму. Коротко кивнул в сторону приюта.
— Ну, иди.
Митька не двинулся сразу. Пальцы его судорожно сжались. Он словно собирал в себе последние силы.
— А если... — начал он и осёкся.
Кондрат понял и без слов.
— Без «если», — сказал он жёстче. — Иди. Не оглядывайся. И язык держи при себе.
Митька шагнул вперёд. Плечи у него были ещё по-детски узкие, а спина уже несла на себе тяжесть, какую выдержит не всякий взрослый. Кондрат смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё сжимается глухой, неподвижной болью.
Он не мог пойти с ним дальше. Не имел права. Не мог открыто подставить плечо, назвать своим, провести за руку через порог. Всё, что он мог сделать, уже было сделано. Дальше мальчишке предстояло идти самому — под чужой фамилией, с чужой судьбой, с одной только правдой в сердце, которую нельзя будет никому открыть.
Кондрат ещё постоял немного, пока Митька не дошёл до нужной двери. Потом медленно повернулся и зашагал обратно к лошади.
На душе было тяжело. Но сквозь эту тяжесть жила и другая мысль: сегодня он вытащил мальчишку не просто из деревни, а из самой пропасти. И если у того хватит силы, ума и терпения, то однажды всё это — холод, голод, страх, чужое имя - выведет его в люди.
Кондрат направился сдавать отчёты. Сегодня он твёрдо намеревался попасть в Ельск. В грудном кармане, у самого сердца, лежали два колечка, и от одной мысли о них на душе становилось теплее. Ему нужно было ещё успеть зайти на рынок, кое-что купить в дорогу, а потом хотелось бы пораньше сесть на поезд, чтобы ночью не ломиться в дом Ашиных в неурочный час. Всё в нём уже было обращено к этой поездке, к Лёле, к тому часу, когда сказанное воплотится в жизнь.
Но с отчётами дело затянулось. На соседнем участке случилось чрезвычайное происшествие, и всё начальство было занято разбирательством. В коридорах стояла тяжёлая деловая суета, люди проходили быстро, с озабоченными лицами, двери то и дело отворялись и захлопывались, слышались короткие, глухие переговоры. Кондрат ждал, не выдавая нетерпения, как привык ждать всегда, когда от него уже ничего не зависело. Только внутри у него всё сильнее натягивалась невидимая струна.
Кирилл Семёнович, выйдя в коридор и заметив Кондрата, приветливо кивнул и сам пригласил его к себе.
— Будем надеяться, что у тебя, Кондрат Фролыч, всё спокойно.
Кондрат по привычке вытянулся.
— Особых происшествий нет, Кирилл Семёнович, — отчеканил он. — Да и вообще происшествий нет. Так, по мелочи кое-какие замечания.
Кирилл Семёнович кивнул, указывая на дверь, пропустил Кондрата вперёд себя. В кабинете было тепло, на столе лежали папки, сводки, бумаги, и от всего этого веяло той властной деловитостью, где человеческая жизнь проходит в строках и резолюциях.
— Ну что, Кондрат, — сказал начальник, усаживаясь, — работаешь ты хорошо. Можно ставить вопрос о твоём повышении.
Эти слова прозвучали для Кондрата неожиданно, хоть внешне он и не дрогнул. Только посмотрел на Кирилла Семёновича с короткой, сдержанной благодарностью.
— Благодарю вас, Кирилл Семёнович.
И в ту же минуту почувствовал: сейчас как раз тот самый момент, когда можно просить отпуск. Сейчас бы он пришёлся, как нельзя кстати.
Но Кондрат не спешил. Слишком хорошо знал: с подобными просьбами нельзя идти напролом.
— Ну что, Кондрат Фролыч, давай бумаги.
Кондрат открыл папку и выложил на стол документы. Кирилл Семёнович сразу погрузился в их изучение.
В кабинете стало тихо. Слышно было только, как шелестят листы да изредка постукивают пальцы начальника по краю стола. Кондрат стоял перед ним прямо, неподвижно, а сам в это время думал совсем о другом. О дороге. О поезде. О Лёле. О кольцах, лежащих в кармане. О том, как быстро тает день, когда ждёшь не служебного решения, а события из собственной жизни.
Пока начальник молчал, вчитываясь в бумаги, Кондрат не позволял себе нарушить тишину.
— Надо бы наладить комсомольскую деятельность, комсомольцев взять под своё крыло. Идейная молодёжь нам нужна, — сказал Кирилл Семёнович, откидываясь на спинку стула и внимательно глядя на Кондрата.
— Сделаем, Кирилл Семёнович, — с серьёзной готовностью ответил тот.
Он сказал это без малейшего промедления. Не из одной только служебной привычки — Кондрат и впрямь верил в то, о чём говорил начальник. Молодёжь казалась ему той живой силой, из которой должно было вырасти новое поколение.
— Особо активных нужно привлекать к партийным делам, заниматься воспитанием молодёжи, проводить разъяснительную работу. Работу нужно увеличивать. Партия ставит перед нами такую задачу.
— Полностью поддерживаю, Кирилл Семёнович, — тут же отчеканил Кондрат. — Будем работать. Работу подтянем. ---- Председатели и партийные органы на местах в курсе. В конце той недели было расширенное совещание.
— Хорошо.
— Я в вас не сомневаюсь, Кондрат Фролович, — произнёс Кирилл Семёнович.
Эти слова Кондрат принял молча, но внутренне они отозвались в нём надеждой. Одобрение начальства значило много.
Но Кирилл Семёнович тут же вновь посуровел:
— Только бдительность терять всё равно нельзя. То тут, то там появляются кулацкие элементы.
Кондрат согласно кивал. Эти слова были ему хорошо знакомы. Он и сам не раз повторял их председателям, сам на местах требовал того же — твёрдости, внимания, настороженности. Потому сейчас слушал не как человек посторонний, а как тот, кому эта линия уже вошла в кровь служебной обязанностью.
— Ну что, Кондрат Фролович, задерживать больше не буду.
Кирилл Семёнович поднялся и протянул руку. Кондрат шагнул навстречу. Рукопожатие вышло крепким, почти дружеским. И в этом крепком пожатии, в этом коротком человеческом тепле после делового разговора Кондрат особенно ясно почувствовал: вот она, та минута, которую нельзя упускать.
Продолжение.