Мама всегда возвращалась. Мы могли идти из школы, и она вдруг разворачивалась. Накормить бездомную собаку, подобрать раненую птицу. Я злилась тогда, мне было стыдно перед одноклассниками. А сегодня я прошла мимо котёнка, поднялась домой и услышала её голос:
— Ты же не оставишь его?
Мамы нет уже два года.
Я стояла в прихожей со связкой ключей в руке. Квартира встретила мертвой тишиной: такой плотной, что хотелось зажать уши. После маминых похорон я научилась заполнять эту тишину: подкастами, музыкой, телевизором фоном. Что угодно, лишь бы не слышать, как громко звучит пустота.
Но сейчас сквозь закрытую дверь пробивался тонкий писк. Жалобный, настойчивый. Я сбросила туфли, прошла на кухню, включила чайник. Вода зашумела, но писк не исчезал. Он будто просачивался сквозь стены, сквозь пять этажей, прямо в голову.
— Лен, ну посмотри какая лапочка! — мама тащила домой то ежа, то птенца стрижа.
Папа вздыхал и доставал коробки, грелки, пипетки. Они выхаживали этих животных неделями, а я демонстративно хлопала дверью своей комнаты. Мне было пятнадцать, и весь мир крутился вокруг моей персоны. Чужие проблемы казались навязчивыми и неуместными.
— Это называется эмпатия, доченька, — говорила мама, когда я в очередной раз возмущалась, почему в нашей ванной живёт кот со сломанной лапой, а я не могу нормально накраситься перед зеркалом.
Я отпила горячий чай, обожгла язык. Котёнок всё ещё мяукал. Уже минут десять прошло, как я поднялась. Нет, больше. Я специально не смотрела на часы.
Телефон завибрировал сообщением от Кати:
— Как дела? Созвонимся вечером?
Стала печатать ответ и замерла. В отражении тёмного экрана на секунду померещилось мамино лицо. Не старое, измученное болезнью, а то, прежнее: с искорками в глазах и улыбкой, от которой появлялись морщинки у висков.
— Чёрт, — я швырнула телефон на диван и схватила ключи.
Во дворе стемнело. Фонарь у подъезда мигал. Коммунальщики обещали починить ещё месяц назад. В этом нервном свете котёнок выглядел совсем крошечным. Серая шёрстка свалялась, на мордочке запеклась грязь. Он сидел у самой двери, будто кто-то вынес его и бросил здесь.
Я присела на корточки. Котёнок поднял голову, и я увидела его глаза: мутные, воспаленные. Он даже не попытался убежать, только жалобно пискнул. Наверное, уже не было сил.
— Ну что ты на меня смотришь? — я протянула руку, и он ткнулся в ладонь холодным носом. — Я же не умею. Мама умела, а я...
Голос сорвался. Я зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Два года. Два гребаных года я держалась, работала, улыбалась коллегам, ходила на корпоративы. Делала вид, что жизнь продолжается. А она не продолжалась. Она просто текла мимо, как чужая река.
Котёнок снова пискнул, тихо и безнадежно.
— Ладно, — я подхватила его, и он весь поместился на одной ладони. — Ладно, идём.
В квартире я посадила его на кухонный стол и стала лихорадочно соображать, что делать. Молоко? Нет, где-то читала, что котятам нельзя обычное молоко. Вода точно нужна. Я налила в блюдце, поднесла к мордочке. Котёнок судорожно втянул носом воздух и начал лакать: жадно, захлёбываясь.
— Тише, тише, никто не отнимет.
Я гладила его по грязной спинке, чувствуя под рукой как дрожит его крохотное тельце. Допил и я завернула его в старое махровое полотенце: мамино, которое не могла выбросить, и достала телефон.
Первым в списке был папа. Я смотрела на его имя целую минуту, прежде чем нажать вызов.
— Лена? — он ответил сразу, с тревогой в голосе. Я звонила редко, обычно по праздникам. — Что-то случилось?
— Пап, я подобрала котёнка.
Повисла пауза. Слышно было, как по ту сторону шуршит газета. Папа всё ещё читал бумажные, как раньше.
— И что мне с ним делать? — голос предательски дрогнул. — Он такой маленький, больной. У него глаза гноятся, он еле дышит. Мам бы знала, а я...
— Леночка, — папа говорил мягко, как когда-то в детстве, когда я просыпалась от кошмаров. — Возьми коробку, постели туда что-нибудь тёплое. Грелку если есть. Утром к ветеринару. Сейчас уже поздно, клиники закрыты.
— А если он не доживет до утра?
— Доживет. Ты же вернулась за ним. Значит, должен дожить.
Я устроила котёнка в коробке из-под обуви, положила рядом бутылку с тёплой водой. Он свернулся калачиком и затих. Грудка едва заметно вздымалась.
Ночь я почти не спала. Вставала каждый час, проверяла: дышит ли. Под утро он зашевелился и снова пискнул. Тихо, но требовательно.
— Голодный, да? — я погладила его по голове, и он впервые попытался мурлыкать. Получилось хрипло, неумело, но это было самое живое, что звучало в этой квартире за последние два года.
В клинике врач, женщина лет пятидесяти с усталыми добрыми глазами, осмотрела котёнка и покачала головой:
— Повезло ему, что вы нашли. Ещё день-два, и было бы поздно. Инфекция, обезвоживание, паразиты. Но выходим.
Пока она делала уколы и объясняла схему лечения, я вдруг поймала себя на мысли: у меня появился план. Капли в глаза три раза в день. Таблетки. Специальный корм. Впервые за долгое время завтрашний день имел конкретную форму.
— Как назовёте? — спросила врач, выписывая рецепт.
Я посмотрела на котенка, который жалобно скребся в переноске.
— Не знаю ещё. Подумаю.
Но когда мы вышли на улицу, и он снова пискнул, настойчиво, почти требовательно, я улыбнулась.
— Хорошо, Возвращение. Или просто Вера.
Мама бы одобрила.
Через две недели Вера превратилась из жалкого комочка в озорного серого бесёнка. Глаза очистились, шерсть заблестела, а характер проявился такой, что впору было переименовать её в Ураган.
Я сидела на полу в маминой комнате, той самой, которую не открывала больше года. Дверь всегда была закрыта, как склеп. Но Вера каким-то чудом протиснулась в щель и теперь самозабвенно гонялась за солнечным зайчиком по старому ковру.
Я вошла следом, и меня накрыло. Запах маминых духов, выветрившийся, но всё ещё узнаваемый. Книги на полках. Шаль на кресле, которую она вязала последней осенью, не успев закончить.
— Вера, выйди отсюда, — голос прозвучал чужим.
Котёнок замер, посмотрел на меня круглыми глазами и прыгнул на подоконник, где стояли мамины фиалки. Засохшие: я не притронулась к ним после похорон.
— Нет! — я метнулась к окну, но Вера уже зацепила лапой горшок.
Он упал. Покатился по полу, рассыпав сухую землю. Я опустилась на колени, собирая черепки, и вдруг разрыдалась. Не тихо, не красиво. Взахлёб, судорожно, как тогда, на церемонии прощания, когда держала папину руку и не верила, что это происходит по-настоящему.
Вера подошла, потерлась о моё колено. Я схватила её, прижала к груди.
— Почему ты ушла? — говорила в пустоту, в тишину этой комнаты. — Почему не научила меня быть такой, как ты? Я не умею любить просто так. Не умею отдавать. Я эгоистка, мам. Всегда ей была.
Вера мурлыкала, громко и настойчиво, вибрируя всем телом.
— Я прошла мимо. Понимаешь? Я просто прошла мимо, потому что мне было всё равно. А потом услышала твой голос и испугалась. Испугалась, что превращаюсь в черствую эгоистку, для которой весь мир это только она сама.
Телефон зазвонил. Папа. Я вытерла лицо рукавом, ответила.
— Лен, ты как? Почему не звонишь.
— Пап, я... я в маминой комнате.
Тишина. Потом тихий вздох.
— И как?
— Больно. Очень больно. — Я посмотрела на рассыпанную землю, на засохшие листья фиалок. — Но Вера разбила горшок, и я подумала... может, пора убраться здесь? Выкинуть сухие цветы. Открыть окно.
— Мама бы хотела, чтобы ты жила, Лена. Не просто существовала: жила.
— Я знаю. Я только сейчас понимаю. — Вера выпрыгнула из рук и снова понеслась за солнечным зайчиком. — Когда она возвращалась за бездомными животными, я думала, это слабость. Сентиментальность. А это была сила, да?
— Самая настоящая.
Мы попрощались и я подняла горшок. В земле ещё теплился маленький росток: новый, зелёный. Фиалка дала детку.
Я осторожно отделила её, пересадила в свежую землю. Полила. Открыла окно. Весенний воздух ворвался в комнату, развеяв затхлость.
Вера запрыгнула на подоконник и выставила мордочку на солнце, зажмурившись от удовольствия.
— Знаешь что, — я погладила её по голове, — мама вернулась. Она вернулась во мне, когда я развернулась на том лестничном пролёте.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Кати:
— Приют для бездомных животных ищет волонтёров. Может, сходим в субботу?
Я посмотрела на Веру, на ожившую фиалку, на залитую солнцем комнату.
— Пойдём, — написала я и впервые за два года почувствовала, что могу дышать полной грудью.
Суббота выдалась холодной, но ясной. Я стояла перед приютом. Серое одноэтажное здание на окраине, из которого доносился собачий лай и кошачьи вопли. Руки вспотели, хотя на улице было градусов десять.
— Ты придёшь? — написала Катя. — Я уже внутри.
Я сделала шаг. Потом ещё один.
Внутри пахло псиной, опилками и чем-то кисловатым. Катя стояла у стойки с женщиной в мятом свитере, вся в рыжей шерсти.
— Лена! — она обняла меня. — Знакомься, это Марина, она тут главная.
Марина оглядела меня усталым взглядом:
— Опыт есть?
— Я подобрала котёнка месяц назад. Выходила.
Впервые я сказала это вслух без стыда. Выходила. Спасла.
— Достаточно. Пойдем, покажу, где руки нужны.
Следующие три часа я мыла миски, меняла воду, гладила кошек, которые жались к решётке вольеров. Одна трехлапая дворняга так смотрела на меня, что пришлось отвернуться, чтобы не расплакаться.
— Её сбила машина, — Марина остановилась рядом. — Лапу не спасли, но она выжила. Уже полгода ждет хозяев.
— А почему не берут?
— Люди хотят красивых, здоровых, породистых. Раненых не хотят. — Марина открыла вольер, и собака радостно прыгнула к ней, виляя хвостом. — Но такие любят сильнее. Они помнят, что их спасли.
Вечером я вернулась домой выжатая, грязная, пахнущая псарней. Вера встретила меня громким возмущенным мяуканьем.
— Да, я изменила тебе с другими котами, — я подхватила её на руки. — Ревнуешь?
Она фыркнула и отвернулась, но через минуту уже мурлыкала на коленях.
Телефон завибрировал. Папа.
— Как прошло?
— Странно. Тяжело. Но я поеду ещё.
— Мама гордилась бы тобой.
Я посмотрела на фотографию, которая стояла теперь на полке: не спрятанная в ящик стола, а на виду. Мама улыбается, обнимая какого-то облезлого кота.
— Пап, а помнишь того рыжего, которого она притащила, когда мне было десять? Я тогда неделю с ней не разговаривала.
— Тимофей. Он прожил у нас восемь лет.
— Я даже не попрощалась с ним толком. Уехала в универ и забыла.
— Лен, ты была ребёнком. Дети эгоистичны, это нормально.
— Но я могла быть лучше. Я столько времени потратила на обиды, а надо было просто... научиться у неё.
— Так ты же учишься. Прямо сейчас.
Через месяц я забрала из приюта ту трехлапую дворнягу. Назвала её Надя. Просто, по-человечески. Она спала в ногах моей кровати, а Вера ревниво наблюдала с подоконника, пока не снизошла до знакомства.
Марина обняла меня на прощание:
— Возвращайся. Таких, как ты, мало.
— Каких?
— Которые сами вернулись. К себе настоящим.
Я шла домой, держа Надю на поводке. Она прыгала на трёх лапах, радостно тыкаясь носом во все кусты. Весна окончательно вступила в свои права. На деревьях проклюнулись почки, воздух пах талой водой и чем-то новым.
У подъезда сидел мальчишка лет восьми, ревел в три ручья.
— Что случилось? — я присела рядом.
— Хомяк умер, — всхлипнул он. — Утром был живой, а сейчас...
Надя ткнулась носом ему в коленку. Мальчик погладил её, вытирая сопли.
— Это больно, — сказала я. — Очень больно, когда теряешь того, кого любишь. Но знаешь что? Любовь никуда не девается. Она остается в тебе. И потом ты можешь отдать её кому-то ещё.
Он посмотрел на меня красными глазами.
— Правда?
— Правда. Моя мама так делала. Теперь я учусь.
Дома я открыла мамину комнату: теперь она была моей мастерской. Фиалка на подоконнике выпустила первый бутон. Вера спала на кресле, свернувшись на маминой шали. Надя устроилась на коврике.
Я достала ноутбук и начала печатать: «Котёнок мяукал сорок минут у подъезда. Я прошла мимо и вернулась».
Мама всегда возвращалась. Теперь возвращаюсь я.