Это продолжение истории о трагичной и печальной судьбе княгини Таракановой, выдававшей себя за наследницу Российского престола. Начало здесь...
Часть II. КАМЕННЫЙ МЕШОК
Алексеевский равелин. Княжна Тараканова в заточении
Алексеевский равелин — это не просто тюрьма. Это склеп для живых. Его построили при Анне Иоанновне как дополнительное укрепление Петропавловской крепости. Но очень быстро поняли: воевать с него неудобно, зато прятать врагов престола — идеально. Толстые стены. Подземные казематы. Вечная сырость — Нева плещется в нескольких метрах, и вода просачивается сквозь камень, как кровь сквозь бинты. Здесь не бывает сухо. Никогда. Одежда гниёт на теле. Книги плесневеют за неделю. Лёгкие узников наполняются водой, и начинается чахотка.
Сюда не доходит ни один звук извне. Только крысы. Крысы здесь особенные — тюремные. Сытые, наглые, они не боятся человека. Они знают: человек здесь — временный гость. А они — вечные хозяева. В такой камере и поселили княжну Тараканову.
Первые дни она ещё держалась. Ходила из угла в угол — три шага туда, три обратно. Пела французские романсы. Разговаривала сама с собой. Но время шло. Неделя. Месяц. Два. И силы начали таять.
Ей казалось, что она слышит чей-то шёпот в углу камеры. Сначала она думала — крысы. Потом — ветер в вентиляции. Но потом стала различать слова. И поняла: с ней говорит призрак. Это был Иван Антонович. Младенец-император, свергнутый Елизаветой Петровной. Он провёл в заключении всю жизнь — двадцать три года. Его держали в Шлиссельбургской крепости, в одиночке, без имени, без общения. А когда пьяный поручик Мирович попытался его освободить, охранники закололи Ивана штыками — строго по инструкции.
И вот теперь его тень стояла в углу камеры Таракановой и смотрела на неё пустыми глазницами.
— Братец, — шептала она в темноту. — И ты здесь сгнил. И я сгнию. У нас, Романовых, такая судьба: чем ближе к трону по крови, тем дальше от света. Тем глубже под землю. Тем сырее камера.
Тень молчала. Но Таракановой казалось, что она кивает.
Однажды ночью ей приснился сон. Она стояла на берегу Невы. Вода была чёрной, маслянистой, страшной. И из воды выходили люди — все, кто погиб в этой крепости. Иван Антонович с раной от штыка в груди. Пётр III с синим лицом удавленника. Какие-то безымянные узники в цепях. Они шли к ней, протягивали руки, звали за собой. Она проснулась в холодном поту. Кашель разорвал грудь. На платке осталась кровь.
Чахотка. Это была чахотка.
Княжна Тараканова на допросы у князя Голицына
Князь Александр Михайлович Голицын был вежливым палачом. Он не кричал, не угрожал дыбой, не бил. Он приходил в камеру, садился на табурет, ставил перед собой свечу и начинал беседовать. Часами. Днями. Неделями. Он выматывал её вопросами — одними и теми же, по кругу, без конца.
— Назовите ваше истинное имя.
— Елизавета. Дочь Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского.
— Где вы родились?
— В Петербурге. В Смольном дворце.
— Кто вас воспитывал?
— Верные люди императрицы Елизаветы.
— Почему вы молчали столько лет?
— Ждала подходящего момента. Ждала, когда Россия устанет от немки на троне.
Голицын вздыхал, делал пометку в бумагах и задавал следующий вопрос. И так — часами. Она путалась в показаниях. Называла разные даты. Разные имена. Но никогда — никогда! — не отрекалась от главного. От своего царского происхождения.
И вот тут Голицын, старый царедворец, видавший всякое, начинал сомневаться. Самозванцы обычно ломаются быстро. Дыба, угрозы, подкуп — и через неделю они рыдают и признаются во всём. А эта женщина держалась. Чахла, кашляла кровью, но держалась. И Голицын невольно задавался вопросом: а что, если она действительно верит в то, что говорит? А что, если она действительно дочь Елизаветы?
Он писал Екатерине донесения, полные сомнений. Императрица читала их с раздражением. Она хотела одного: чтобы самозванка призналась. Чтобы подписала бумагу, где отрекается от притязаний. Чтобы можно было её тихо заточить в монастырь и забыть. Но Тараканова не подписывала.
Однажды Голицын принёс ей бумагу и сказал:
— Напишите ваше истинное имя. И вас переведут в лучшие условия. Может быть, даже отпустят. Императрица милостива.
Тараканова взяла перо. Посмотрела на бумагу. И написала по-французски, крупными, неровными буквами:
«Rien que l'histoire» — «Ничего, кроме истории». Или, если перевести вольно: «Ничего себе история».
Голицын прочитал, побагровел и вышел, хлопнув дверью.
Она рассмеялась ему вслед. Смех перешёл в кашель. На платке — снова кровь.
Наводнение и.... смерть княжны
Осень 1775 года выдалась в Петербурге гнилой. Дожди лили неделями. Нева вздулась, потемнела, стала злой. Старожилы говорили — быть наводнению. Такому, как в 1724-м, когда вода дошла до Зимнего дворца и Пётр Великий, уже больной, лично спасал утопающих.
В Алексеевском равелине вода появилась сначала незаметно. Просто пол стал мокрее обычного. Потом — пошли ручейки. Потом — вода начала прибывать. Крысы, почуяв беду, полезли на нары. Тараканова лежала на койке, закутавшись в гнилое одеяло, и смотрела, как вода поднимается всё выше. Она уже не могла ходить — чахотка съела силы. Она только лежала и смотрела. И в этом полубреду, в этом лихорадочном забытьи, ей начали являться видения.
Она видела свою мать. Императрицу Елизавету Петровну. Грузную, одутловатую, в шитом золотом платье. Елизавета стояла в воде, и вода доходила ей до пояса. Она протягивала руки к дочери и говорила: «Прости. Я не смогла тебя защитить. Я боялась. Я спрятала тебя. И вот — ты здесь».
Она видела отца. Алексея Разумовского. Красивого, статного, с бандурой в руках. Он пел какую-то малороссийскую песню — печальную, протяжную, о разлуке и смерти.
Она видела Екатерину. Императрица стояла на балконе Зимнего дворца и смотрела в сторону крепости. Лицо её было белым как мел. Губы шептали молитву. Или проклятие.
А вода всё прибывала. Она уже залила пол. Добралась до нар. Холодная, грязная, пахнущая тиной и нечистотами. Крысы пищали и карабкались по стенам. Одна из них забралась на грудь Таракановой и уставилась на неё красными бусинками глаз. Тараканова не прогнала её. Ей было всё равно.
Именно этот момент через сто лет изобразит художник Константин Флавицкий на своей знаменитой картине «Княжна Тараканова». Женщина на койке. Вода вокруг. Крысы на стенах. Решётка на окне. И безысходность. Безысходность, от которой у зрителя холодеет в груди.
Только в жизни всё было ещё страшнее. В жизни вода не поднялась до потолка, как на картине. Вода остановилась на уровне нар. И это было хуже. Потому что смерть не пришла быстро. Она пришла медленно. Через холод. Через сырость. Через кашель. Через одиночество.
После наводнения Тараканова уже не вставала. Она угасала.
Она умерла в декабре 1775 года. Точная дата неизвестна — такие вещи не записывали в тюремные журналы. Зачем? Кому интересна смерть самозванки?
Солдаты гарнизона вынесли тело во двор крепости. Был мороз. Земля промёрзла на полметра. Долбить могилу никто не хотел. Поэтому вырыли неглубокую яму прямо у стены, свалили туда тело и засыпали землёй пополам со снегом. Без креста. Без имени. Без отпевания. Как дохлую собаку.
Священника не звали. Свечей не жгли. Молитв не читали. Просто зарыли. И забыли.
Когда Екатерине доложили, что «известная персона преставилась», императрица долго молчала. Потом перекрестилась и сказала:
— Царствие Небесное.
И вернулась к государственным делам. В тот день она подписывала указ о новом административном делении империи. История шла своим чередом. А где-то под стенами Петропавловской крепости гнило в мёрзлой земле тело женщины, которая называла себя дочерью императрицы.
Но сны Екатерине продолжали сниться. Мокрая крыса на карте. Женская тень в углу спальни. И вода. Много воды. Словно Нева хотела смыть с лица Петербурга этот тайный грех. Этот камень за пазухой русской истории.
Две Таракановы. Две могилы
Прошло тридцать пять лет. Екатерина умерла. На престол взошёл её сын Павел — тот самый, которого всю жизнь мучила тень убитого отца. Павел был странным императором. Он приказывал вскрывать старые могилы, перезахоранивать с почестями давно умерших врагов своей матери. Он хотел восстановить справедливость. Или просто сходил с ума — кто теперь разберёт.
Однажды ему доложили о старице Досифее из Ивановского монастыря. О женщине, которая была как две капли воды похожа на Елизавету Петровну. Павел заинтересовался. Он приехал в монастырь, долго беседовал с Досифеей, а потом — обнял её и заплакал. О чём они говорили — неизвестно. Но после этого визита Досифею стали почитать почти как святую.
Она умерла в 1810 году. Её похоронили с большими почестями, в Новоспасском монастыре, в усыпальнице бояр Романовых. На могиле написали: «Старица Досифея». И всё. Ни титулов. Ни званий. Только имя.
А про другую «княжну Тараканову», ту, что сгнила в крепостном рву, забыли. Почти забыли. Осталась только картина Флавицкого. И легенда. И сырые стены Алексеевского равелина, которые до сих пор сочатся водой.
И вот теперь, спустя двести пятьдесят лет, мы смотрим на эту историю и задаёмся вопросом: а кто же из них была настоящей? Та, что умерла в цепях, но не отреклась? Или та, что прожила тихую жизнь в монастыре, но так и не узнала счастья?
Или, может быть, они обе были настоящими? Может быть, кровь Романовых разделилась на два потока — бунтарский и смиренный, — и оба ушли в землю, не оставив следа на троне?
Ответа нет. Есть только вода. Она всё так же плещется в Неве, лижет гранитные стены Петропавловской крепости и нашёптывает тем, кто умеет слушать.
Если вам понравилась рассказанная история, то, пожалуйста, подпишитесь на канал. Ваша поддержка очень важна, это помогает мне и дальше писать нескучные истории об истории нашего Отечества.