Отправив бабку Светану из бани, Малуша наскоро помылась, ополоснула волосы травяным отваром и выскочила из парной. Сердце ее бухало в груди кузнечным молотом, и травница опасалась за дитя. Неровен час…
Натянув свежую рубаху, она примостилась на лавочке и погрузилась в свои невеселые думы.
«Со дня на день придут снегопады, заметет все вокруг, - с тоской мыслила Малуша, - и тогда о походах в лес придется до весны позабыть! Что же делать… сердце не сыщет покоя, ежели с Ведагором не свижусь… да еще и бабушка супротив того стоит! Упрямится, будто не разумеет, как тошно и тяжко мне!»
Из глубоких раздумий ее вырвал странный звук – будто кто-то тихонько заскребся в дверь бани.
«Никак, Третьяк за мною явился!» - раздосадованно поморщилась Малуша.
Покуда она торопливо одевалась, звук повторился.
- Третьяк, ты, что ль? – крикнула травница.
Внезапно дверь бани тихонько приотворилась, и на пороге появился… Ведагор. Он будто шагнул из холодной тьмы огромной черной тенью, и Малуша невольно ахнула.
- Я это, я, моя радость… - проговорил он и плотно притворил за собой дверь.
Ведагор стоял, согнувшись в три погибели под низким потолком, и лишь неясный свет догорающей лучины освещал всполохами его лицо.
- Ох! – Малуша, позабыв обо всем на свете, кинулась в его объятия. – Как ты здесь оказался, лю́бый мой?! Тебя никто не видал?
- Ни одна живая душа, - заверил чародей. – Однако же чую, что муж твой неспокоен, потому времени у нас мало…
- А ежели он явится сюда?!
- Не тревожься: поспеем парой слов перекинуться.
- Присядь, дозволь взглянуть на тебя!
Ведагор опустился на лавку, и Малуша примостилась рядом с ним. Несколько мгновений прошло в полном молчании, покуда они жадно поедали друг друга взорами, а затем чародей осыпал ее поцелуями. Травница, с трудом оторвавшись от своего лю́бого, всхлипнула:
- Бабушке Светане на третий день после свадьбы худо стало… слегла она… а после отец Третьяка помер… все одно к одному случилось! Не сумела я в лес к тебе прибежать, Третьяка утешала.
- Вот как, значится… - протянул Ведагор. – Недаром на сердце у меня было неспокойно!
- А теперь и вовсе, вестимо, встречам нашим – конец! Скоро снегопады пойдут… Третьяк меня за ворота селения не пускает – сказывает, волки зимой лютовать станут…
- Я всякий день на твой край леса являлся. Мыслил – авось и придешь… но, дело ясное, Третьяк тебя никуда не отпустит…
Скрипнув зубами, чародей продолжил:
- А что до волков, ты не пужайся: тебя они не тронут хоть летом, хоть зимою, ежели оберег мой на шее носишь! Волки тоску мою чуют, потому и воют, неугомонные. Присмирить их надо бы, токмо не до того мне покамест было: иная забота грызла.
- О чем толкуешь?
- А вот об этом! Гляди.
Ведагор вынул что-то из-за пазухи и протянул на ладони Малуше.
- Никак, перстень это? – подивилась травница, и сердце ее зашлось в сладком предвкушении. – Меня ты им одаришь в знак своей любви?
Чародей покачал головой:
- Это не простой перстень: чародейская сила в нем сокрыта. Много долгих ночей трудился я над ним, наговоры особые читал. Отдай его бабе Светане, ежели не желаешь, дабы она до времени к праотцам отправилась!
Малуша переменилась в лице:
- Чего это ты… чего молвишь?! Нешто нам ху́да ожидать надобно?!
- Ежели станет носить сей перстень, не снимая, проживет еще долгие лета! Сказывал я тебе, Малуша, что тогда с нею в лесу приключилось. Не гад болотный ее ужалил – то чары были, чары сильные, темные…
- Что за чары?! – непонимающе воскликнула травница. – Ничего толком ты не поведал мне.
- И нынче не поведаю, - тяжело вздохнул Ведагор. – Довольно того, что я открыл тебе. Ты сама не чужда премудростей знахарских – стало быть, уразуметь должна.
- Я разумею, - кивнула Малуша. – Есть вокруг нас силы, неподвластные простым людям.
- Истинно так. Потому и здравие бабы Светаны пошатнулось. Яд проник в ее кровь и теперь отравляет жизнь, подтачивая силы. Отдай ей этот перстень: пущай носит его, не снимая! Большая сила в нем сокрыта.
Малуша приняла дрожащими пальцами перстень и подивилась:
- Экий теплый он! Потому ли, что за пазухой ты его держал?
- Потому, что сотворен от чародеем, - усмехнулся Ведагор. – Гляди: видишь клеймо с начертанным на нем особым знаком?
Травница завороженно кивнула:
- Ты мне сказывал о нем…
- Верно. Токмо держать это все надлежит в тайне, и никому, окромя твоей бабки Светаны, о том проведать не до́лжно!
- Смекаю…
- То-то…
Ведагор встрепенулся и замер, прислушиваясь.
- Нешто идет кто? – испугалась Малуша. – Третьяк, небось?!
- Покамест тихо, но надобно поспешать. Сама ли ты в добром здравии? Дитя наше не тревожит?
Он скользнул взглядом по животу травницы, и та вспыхнула:
- Со мною… с нами все ладно!
- Вот и славно.
- Одно сердце гложет: не свидимся с тобою долго! В лес мне покамест ходу нет… а как бы я желала побыть с тобою наедине… и дабы никто не становился нам помехой!
- И я, моя радость! – шепнул ей Ведагор. – Ты и не ведаешь, сколь страстно я этого желаю! Но в лес нынче сам бы тебя не пустил! Застудишься, неровен час… пошто оно надобно? Добро, хоть у Третьяка твоего голова на плечах имеется… пущай бережет тебя, аки зеницу ока!
Малуша насупилась:
- Проведает он скоро, что в тягости я. Ужо заговаривал об этом не раз…
- Оно и ладно: глядишь, от работы тяжелой тебя избавит. Нашему сыну легче дышаться станет!
- А пошто мыслишь, что сын у нас народится? Чай, ты не провидец. А ежели дочь?
Ведагор усмехнулся:
- Ну, ежели дочь, да еще в тебя красотою пойдет, тогда смирюсь с тем, что дар свой придется передать в девичьи руки… но во сне вещем мальца я видал! Светловолосого, кудрявого…
- В кого ж он светлым волосом уродится?
- В меня, вестимо… я ведь в прежней жизни иным был… как обликом своим, так и душою…
Где-то снаружи скрипнула дверь избы, и Малуша побелела:
- Это он…
- Не пужайся! Отдай перстень бабе Светане… он спасет ей жизнь!
С этими словами чародей распахнул дверь бани и исчез в темноте. Молодая травница, задыхаясь от страха, во все глаза глядела ему вослед, покуда не услыхала с крыльца голос Третьяка:
- Куда ты запропастилась, Малуша? Все у тебя там ладно? Выходишь ужо?
- Выхожу! – крикнула она, вынимая лучину из светца*.
Страшно ей отчего-то стало идти без огня через темный двор.
- Пошто эдак долго?
- Ты ступай, ступай в дом! Я скоро.
Дверь избы затворилась, и Малуша осталась одна с горящей лучиной в руке.
- Ведагор! Здесь ли ты? – шепотом вопрошала она, метаясь по двору, но чародея и след простыл.
Вздохнув, травница приложила руку к груди: там, за пазухой, лежал его перстень, которому суждено было спасти бабушку Светану.
Раскрасневшись от волнения, Малуша ввалилась в натопленную горницу. Старуха всплеснула руками:
- Ох-ти, милая! Мы ужо мыслили, стряслось чего с тобою!
- Угу, - промычал Третьяк, осушая кружку с квасом. – Вечерять охота, а ты все нейдешь! Насилу дождался.
- Пошто ж ты эдак разогрелась-то? – всполошилась бабка Светана. – Гляди-ка: от жара аж разрумянилась! А ежели чего…
Она красноречиво поглядела на внучку.
- Все со мною ладно, - проговорила Малуша, - не пужайтесь! Травы я в бане запарила, дабы во́лос крепким был, вот и замешкалась! Садимся вечерять, что ли…
- Наконец-то, - буркнул Третьяк. – Ладное ли дело – с пустым брюхом сиживать!
- Будет тебе ворчать, сынок, - лукаво улыбнулась ему бабка Светана. – Ты погляди, какова жена тебе досталась: будто ягодка сладкая, яблочко наливное! И пущай она свою красу бережет – разве худо это? Для тебя же, поди, старается!
Малуша отвернулась, дабы не выдать Третьяку истинных чувств, а он, в свою очередь, крякнул:
- И впрямь, жена, заради меня стараешься?
- А заради кого же еще, - глухо отозвалась та.
Ел Третьяк жадно: у Малуши с бабой Светаной завсегда после бани жарёха стряпалась из всего, что оставалось съестного. Сверху блюдо забивалось яйцами и засыпалось сушеными травами, пригодными в пищу. Приметив тревожность жены, Третьяк вопросил:
- Ты пошто сама не своя, Малуша? Али эдак после бани тебя разморило?
- Угу, - пробурчала та. – Есть маленько…
Третьяк, насытившись, довольно крякнул и поднялся из-за стола:
- Благодарствую… прилягу я покамест…
Едва он скрылся на своей половине избы, Малуша метнула быстрый взгляд на бабушку и сделала ей знак: мол, потолковать надобно!
- После, поутру! – шепнула старуха, махнув рукой. – Ступай к мужу!
Малушу эдак и распирало поведать бабушке о встрече с Ведагором и чародейском перстне, но она пересилила себя, смолчала. Прибрала со стола и отправилась в свой угол в надежде, что Третьяк давно спит. Тот, однако, дожидался ее. Едва травница прилегла, он с силой прижал ее к себе и с жаром выдохнул в ухо:
- Гляди, сероглазая: ежели прознаю, что заради другого красу свою лелеешь… прибью! Не тебя – поганца того, что воду вздумает мутить! А с тобою иной разговор будет… уразумела?
Сердце Малуши замерло, и она молча кивнула, не проронив ни слова. Объятия Третьяка вдруг стали ей противны, но высвободиться она не могла. По счастью, баня и сытная вечеря сделали свое дело: Третьяк вскоре захрапел и ослабил хватку. Выдохнув с облегчением, травница отодвинулась на другой край постели и попыталась заснуть…
Поутру Малуша по привычке поднялась до́ свету. Прежде, бывало, баба Светана ее будила, а нынче все переменилось. На плечи молодой жены легли заботы по хозяйству – окромя тех, с коими старуха в силах была справиться. Так, хлеб она покамест пекла сама, и Малуша была ей за это от души благодарна, ибо возня с тестом занимала уйму времени и требовала определенной сноровки.
Едва дождавшись, когда Третьяк покинет избу, Малуша кинулась к бабке Светане:
- Бабушка! Наконец-то одни мы… потолковать надобно! Ведагор давеча ко мне являлся…
- Ох-ти… - токмо и смогла вымолвить старуха, схватившись за сердце. – Это как же? В бане, что ль?
- Угу, едва я одеться поспела, а он – тут как тут! Мыслила я было, Третьяк за мною пришел, ан нет…
- Как же это он? Как пробрался-то? Ворота селения-то заперты!
- Не ведаю я, бабушка… иное меня нынче тревожит. Гляди!
Малуша метнулась в угол, к сундуку, и извлекла из него небольшой сверток.
- Чего это? – не смекнула бабка Светана.
Малуша показала ей перстень Ведагора и передала его слова. Старуха побледнела было, а затем насупилась:
- Что ж это твой чародей молвит? Будто помру я скоро?
- Ох, бабушка… не ведает он наверняка, когда это случиться может, но сказывает, чары темные на тебе, и вместе с кровью яд по жилам течет…
Молодая травница осеклась, убоявшись взволновать бабушку еще более. Старуха некоторое время молчала, затем проговорила:
- Ну вот что: вороти ему сие кольцо обратно! Ничего я надевать и носить не стану. Мне креста Божьего довольно.
От потрясения Малуша едва не лишилась дара речи:
- Да как же это, бабушка?! Что тебе вздумалось?
- А то, - отвечала бабка Светана, - что все в руках Божьих! Сколь отпущено мне Всевышним, столь и проживу! А воле Его перечить – большой грех! Пошто мне до ста лет-то кряхтеть? Небо коптить, по дороге пылить… дабы молвили люди: зажилась, мол, старуха, будет ей ужо? Нет, милая, мне такого не надобно! Вороти ему это кольцо, и мыслить о том забудь!
Травница зажала в пальцах внучки дар чародея.
- Не простое кольцо это, а перстень его… - растерянно пролепетала Малуша.
- Ну, пущай перстень…
- Молю, бабушка! Не откажи! Прими этот дар! Ведагор много ночей подряд трудился над ним! Заради нас он все это затеял… столько силы в него вложил, наговорами тайными запечатал! Как же так… как же?! Нешто ты покинуть меня до сроку желаешь?!
Слезы брызнули из ее глаз.
- Будет тебе, будет! Вот еще – сыскала, из-за чего слезы лить! – пробурчала бабка Светана. – Ты, милая, чаще Господу нашему молись: авось, и услышит тебя, ниспошлет мне годок-другой земной жизни… на Него я уповаю, а не на перстни диковинные…
- Ведагор – хозяин здешних лесов, бабушка! Он потомственный чародей, и сила в нем живет великая! Пошто не желаешь в его слова уверовать? Не запросто так он перстень этот сотворил! Это – оберег для тебя, что оградит от тяжкой хвори! Взгляни – тут знак тайный высечен…
Бабка Светана тяжело вздохнула:
- Это я ужо уяснила. Однако ж и ты внемли моим словам, девонька: мне от Ведагора твоего ничего не надобно! Сама как-нибудь с немочью справлюсь…
- Да как же ты не уразумеешь, бабушка! – со слезами на глазах воскликнула Малуша. – Не простая на тебя немочь напала: чары это! Темные чары!
- Пущай и так… - кивнула старуха.
- Пошто же ты упрямишься?! Али меня тебе не жалко? А как же дите? Увидать не желаешь, каков сын у меня народится?
- Даст Бог, сдюжу, доживу, - толковала свое старуха. – А диковину эту чародейскую я носить не стану, хоть режь меня! Принять от него перстень сей – значится отринуть Господа, веру отцов своих предать! А я, меж тем, всякий день Ему молитвы возношу о здравии твоем, счастии и душевном покое! Милости у Бога прошу, милости и всепрощения, дабы отпустил нам грехи, в коих мы с тобою повинны… девонька моя! Ведь повинны мы…
Бабка Светана всхлипнула, и Малуша уронила голову ей на колени, уткнулась носом в подол, и горячие слезы хлынули с новой силой из ее глаз.
- Зазря ты эдак, бабушка… - плакала молодая травница, - ох, зазря…
- Когда-нибудь, авось, ты и поймешь меня, - проговорила старуха, наглаживая внучку по голове. – А нынче – вот тебе мое слово, и иного от меня не жди! Ну, будет мокроту разводить, будет! Покамест жива я, и нечего слезы лить! Ступай-ка лучше похлебку стряпать: муж в полдень явится, а на стол-то ставить и нечего.
Малуша утерла слезы, поднялась и спрятала в сундуке заветный сверток, который ей надлежало воротить Ведагору…
_______________________________________
*Светец – приспособление наподобие кованой железной вилки, в котором закреплялась горящая лучина (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 32. Темные думы)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true