12 апреля 1997-го. Небольшой хутор в Вологодской глуши.
Зинаида, 34-летняя женщина, проснулась затемно — привычка, выработанная с детства. Печь ещё хранила вчерашнее тепло, и по дому плыл густой запах берёзовой золы, смешанной с кислинкой закваски из глиняной крынки на подоконнике. Босые ноги коснулись ледяных досок пола, и она привычно поёжилась, накинула тулуп, вышла во двор.
Небо стояло бледно-жёлтое, предрассветное, с розовой полосой над ельником. Апрельский воздух пах мокрой землёй и прелыми листьями. Снег ещё лежал в тени за сараем грязными серыми пластами, но на солнечной стороне двора проступила чёрная жирная грязь. Петух загорланил с забора, козы заблеяли в хлеву, услышав её шаги. Зинаида улыбнулась. Тихая, спокойная улыбка человека, который знает каждый звук своего мира.
Она напоила скотину, задала сено, проверила корову. Та должна была отелиться через неделю. Погладила тёплый бок, ощутила под ладонью тяжёлое движение телёнка. «Потерпи, мать», — прошептала Зинаида. — «Скоро уже». Потом сварила кашу на молоке, густую, с топлёным маслом. Ела медленно, глядя в окно. За стеклом её двор, её мир. Сарай, хлев, баня чуть в стороне, погреб с тяжёлой крышкой, сеновал. За ними стена леса.
Ельник, осины, берёзы. Грунтовка уходила на юг, петляя между болотами, и терялась где-то за горизонтом. 40 километров до посёлка Каменка. Туда Зинаида ездила раз в месяц на старом отцовском мотоцикле. За солью, спичками, мукой. Иногда за керосином. Телефона на хуторе не было. Электричество шло от генератора, который она заводила только по вечерам. Радиоприёмник трещал помехами, но ловил Вологду, если повезёт. Ей хватало.
Здесь она выросла, здесь осталась после смерти матери. Отец ушёл, когда Зинаиде было двенадцать, мать тянула хозяйство одна, пока не слегла. Зинаида похоронила её зимой девяносто пятого, сама выдолбила могилу в мёрзлой земле за огородом. С тех пор одна. Два года полного одиночества. Иногда казалось, если закричать во весь голос, эхо вернётся раньше, чем его услышит хоть одна живая душа. Но Зинаида не кричала. Ни из-за чего было.
Серп висел на стене у входа. Бабушкин, с деревянной рукоятью, потемневшей от десятилетий пота. Лезвие потускневшее, с мелкими зазубринами, но острое. Зинаида точила его каждую весну перед покосом. Привычка, ритуал. В то утро она сняла его со стены, провела пальцем по кромке, поморщилась. Пора точить. Повесила обратно. До покоса ещё месяц. Она не знала тогда, что этот серп будет ждать другого дела.
К обеду Зинаида вскопала три грядки. Спина ныла, руки гудели, под ногтями забилась земля. Но это была хорошая усталость. Честная, привычная, своя. Она выпрямилась, утёрла лоб тыльной стороной ладони. Тишина стояла такая, что слышно было, как за лесом стучит дятел. Потом тишина треснула. Звук пришёл издалека, низкий натужный рёв мотора. Потом второй, повыше. Два двигателя. Зинаида замерла с лопатой в руках. По грунтовке, той единственной дороге, которую она знала наизусть, кто-то ехал. Это случалось редко, за два года трижды. Охотники, заблудившиеся, лесовоз. Все разворачивались, увидев тупик. Или спрашивали дорогу и уезжали.
Зинаида воткнула лопату в землю и пошла к калитке. Из-за поворота грунтовки вынырнули два автомобиля. Первый — серая девятка с мятым крылом и грязными номерами. Второй — тёмно-зелёный УАЗик-буханка, забрызганный до крыши. Машины остановились у края двора. Моторы заглохли. Из девятки вышел сухопарый мужик лет сорока с лишним. Жилистый, бритый наголо, в кожаной куртке поверх тельняшки. Глаза узкие, цепкие. Огляделся по сторонам медленно, как человек, который привык оценивать обстановку раньше, чем скажет первое слово. Тарас Лыхов. Зинаида этого имени ещё не знала.
Из УАЗика вышли трое. Первым — здоровый, широкоплечий, с оттопыренными ушами и кулаками, похожими на кувалды. Ефим Дрыгин. За ним — худой, дёрганный, с бегающими глазами и болезненной желтизной на скулах. Макей Звонцов. Последним вылез молодой парень, почти мальчишка, белобрысый, с бегающим взглядом. Гришка Полозов. Четверо мужчин стояли во дворе её хутора и смотрели на неё. Зинаида стояла у грядки в резиновых сапогах, в ватнике, с землёй под ногтями.
— Хозяйка! — произнёс Тарас. Голос негромкий, хриплый, спокойный. — Переночевать пустишь? Дорогу развезло, дальше не проехать.
Зинаида посмотрела на грунтовку. Грязь по колено. Колея. Рытвины. Правда, весной тут не проехать толком. Но до Каменки можно добраться, если знать объезд. Она хотела сказать это, хотела показать дорогу и отправить их. Но Тарас уже не спрашивал. Он шагнул к крыльцу, дёрнул дверь, заглянул внутрь.
— Норма, — бросил через плечо. — Печка есть, жратва есть.
Ефим уже тащил из УАЗика сумки. Макей стоял, привалившись к машине, и смотрел на Зинаиду. Взгляд у него был нехороший, масляный, оценивающий, как у мясника на базаре. Только оценивал он не товар.
— Одна живёшь? — спросил Тарас уже из дверного проёма.
— Одна, — ответила Зинаида.
И в ту секунду что-то изменилось. Она увидела, как Тарас переглянулся с Ефимом. Короткий, быстрый взгляд, почти незаметный. Но Зинаида выросла в тайге. Она видела, как волки переглядываются перед тем, как отрезать оленя от стада. Точно такой же взгляд.
— Мужик где? — спросил Ефим.
— Нет мужика, — ответила она.
Ефим хмыкнул. Макей осклабился, обнажив жёлтые зубы. Гришка потупился, но не ушёл.
— На пару дней, хозяйка, — повторил Тарас. — Не обидим.
Он врал. Зинаида это поняла. Поняла потому, как Ефим уже заносил сумки в дом. Потому как Макей пошёл осматривать сарай, словно хозяин. Потому как Гришка, самый молодой, старательно не смотрел ей в глаза. Она стояла у своих грядок в своем дворе на своей земле. И чувствовала, как земля уходит из-под ног.
К вечеру они заняли дом. Ели её еду. Пили самогон, который нашли в погребе. Тарас сидел за столом как хозяин, раздавал указания. Ефим колол дрова. Не потому, что просили, а потому, что ему нравилось бить. Макей шарил по полкам, переворачивал банки, обнюхивал углы. Гришка сидел на крыльце и курил дешёвые сигареты, стряхивая пепел на ступени, которые Зинаида скоблила ножом каждую весну.
Она варила им картошку, резала сало, несла хлеб, молчала. К ночи стало ясно. Они не уедут завтра. Тарас даже не делал вид.
— Тут тихо, — процедил он, глядя на Зинаиду из-за стола. — Нам тихо и надо. Посидим.
Ей некуда было идти. Сорок километров болот. Ни соседей, ни телефона, ни одного человека, который бы хватился. Она стояла в углу собственной кухни, прижавшись лопатками к бревенчатой стене, и смотрела, как четверо чужаков превращают её дом в свою берлогу. А на стене, прямо над её головой, висел серп. Бабушкин. Потемневший. Острый. Зинаида не посмотрела на него в тот вечер. Ещё рано. До октября оставалось полгода.
Она ещё не знала, что будет считать каждый день. Она ещё не знала, что каждую ночь будет просыпаться от звука шагов к её кровати. Она знала только одно. Дверь закрылась. Ловушка захлопнулась. Только вот вопрос. Для кого?
Первая ночь расставила всё по местам. Тарас забрал себе кровать Зинаиды, единственную в доме, с панцирной сеткой и ватным матрасом, пропахшим лавандой, которую мать сушила под подушкой. Ефим устроился на лавке, бросив под голову свою сумку. Макей и Гришка легли на полу, на овчинных шкурах, содранных с сеновала. Зинаиде указали на угол за печью. Там стояла низкая скамейка, на которой она обычно чистила картошку.
— Сюда! — велел Тарас. Не грубо, спокойно. Как хозяин говорит дворовой собаке.
Зинаида легла на скамейку, поджала колени к груди. Скамейка пахла сырой древесиной и луковой шелухой. Печь потрескивала за спиной. Она закрыла глаза и слушала, как четверо мужчин ворочаются в её доме, на её постели, под её крышей. К полуночи пришёл Ефим. Без слов.
Тяжёлая рука легла ей на плечо и рванула вверх. Зинаида не закричала. Кричать, значит, разозлить, а разозлённый Ефим бьёт. Она уже видела, как он расколол полено одним ударом. Она стиснула зубы. Потолочные балки плыли над ней в темноте, и она считала сучки на них. Один, два, семь, тринадцать. Когда он ушёл обратно на лавку, она лежала неподвижно, дышала ровно. Внутри что-то надломилось, тихо, как ветка под снегом.
Утром Тарас объяснил правила. Без крика, без угроз, деловым тоном, будто проводил планёрку. Зинаида готовит, стирает, убирает. Зинаида не выходит за пределы двора без разрешения. Зинаида не трогает мотоцикл. Мотоцикл Тарас осмотрел ещё вечером, снял цепь и спрятал в УАЗик. Зинаида не прячет еду, не прячет самогон, не прячет ножи. Ножи Тарас собрал в первый же день. Три кухонных, один охотничий, который Зинаида держала за притолокой, пересчитал, сложил в холщовый мешок, убрал в девятку.
— Порежешься ещё, не дай бог, — хмыкнул он, глядя ей в лицо.
Он искал страх. Зинаида дала ему то, что он хотел. Опущенный взгляд, сжатые губы, покорные плечи. Тарас удовлетворённо кивнул и вышел. Он не заметил, что серп остался на стене. Старый, потемневший, с изогнутым лезвием. Инструмент для покоса, не оружие. Ни один городской бандит не посмотрит на серп как на угрозу. Для них это часть пейзажа, вроде ухвата или коромысла. Хлам. Зинаида знала, что серп режет траву в ладонь толщиной одним движением. Знала, что бабка этим серпом перерезала горло раненому кабану, когда тот кинулся на деда. Одно движение. Но пока рано.
Она считала дни. Апрель перетёк в май. Грунтовку подсушило, но уезжать никто не собирался. Тарас несколько раз ездил в Каменку на девятке. За водкой, сигаретами, консервами. Возвращался с набитым багажником и мутными глазами. Каждый раз привозил газеты. «Комсомольскую правду», криминальное чтиво. Читал жадно, выискивая что-то между строк. Зинаида подбирала брошенные газеты и тоже читала. Там мелькали фамилии, города, аресты. Она не понимала деталей, но складывала картину. Эти четверо от кого-то прятались. Их искали. Хутор для них — нора, в которой можно отлежаться. А она — бесплатная прислуга, которая прилагается к норе.
Каждый из четверых занял своё место в этой уродливой иерархии. Тарас управлял. Решал, кто идёт за водой, кто рубит дрова, кто сторожит ночью. Зинаиду он не трогал лично, делегировал. Но от его взгляда холодило внутри, потому что за этим спокойствием стояла расчётливость человека, который восемь лет провёл за решёткой и выжил, не сломавшись. Ефим был исполнителем, молчаливый, тяжёлый, методичный. Бил не от злости, от скуки. Если Зинаида подавала суп недостаточно горячим, Ефим бил ладонью по затылку, коротко, без замаха. От такого удара темнело в глазах, и пол уходил из-под ног. Один раз она упала лицом в миску. Ефим досадливо отряхнулся, суп пролился. Велел варить заново.
Макей был другим. Макей наслаждался. Худой, жилистый, с вечно дёргающимся веком и пальцами, которые ни секунды не оставались в покое. Он напоминал Зинаиде мясника, который режет кур не от голода, а от удовольствия. Звонцов подсаживался к ней, когда она стирала бельё в корыте. Смотрел, молчал, потом начинал говорить, тихо, ласково, с улыбкой. Его слова были хуже побоев. Он придумывал для неё задания, бессмысленные, унизительные. Заставлял мыть и без того чистый пол, а потом проливал на него воду. Заставлял петь песни за ужином, а когда она пела, смеялся. Однажды в июне он вывёл её во двор, поставил на колени перед собачьей миской и приказал есть оттуда. Зинаида ела.
Земля под коленями была тёплой от солнца. В миске — вчерашняя каша, по лицу ползла муха. Макей снимал это на дешёвую видеокамеру Samsung, которую привёз из города. Гогоча, показывал запись остальным. Тарас поморщился, но не остановил. Гришка, самый младший, отвернулся. Полозов был трусом, это Зинаида поняла быстро. Он выполнял приказы, потому что боялся Тараса. Участвовал во всём, потому что боялся остаться в стороне. Иногда, когда они оставались одни на кухне, Гришка совал ей кусок хлеба или сигарету. Не из жалости, из суеверного страха, как человек бросает монету нищему, чтобы откупиться от несчастья. Зинаида брала, молчала, запоминала.
Лето тянулось бесконечно. Жара, мухи, запах перегара и немытых тел, пропитавшие каждый угол дома. Зинаида вставала засветло, доила коз, кормила кур, варила, стирала, скребла полы. Вечером падала на свою скамейку и проваливалась в чёрный сон без сновидений. Иногда её будили среди ночи. Она научилась определять по шагам, кто идёт. Тяжёлые — Ефим. Шаркающие и неровные — Макей. Неуверенные, мягкие — Гришка. Тарас не приходил сам. Тарас назначал. К июлю Зинаида похудела на 12 килограммов.
Скулы обтянулись кожей, руки стали тоньше, но жилы на предплечьях проступили отчётливее, как корни на обнажённой земле. Она по-прежнему таскала вёдра с водой, рубила хворост, ворочала мешки с зерном. Тело работало на автомате, как механизм, которому не нужно думать. Голова думала о другом. Она начала точить серп в конце июля. По ночам, когда четверо храпели после водки, Зинаида бесшумно снимала его со стены и выходила на крыльцо. Брусок она держала в щели между половицами. Плоский, невзрачный. Движение привычно из детства. Лезвие на колено, брусок вдоль кромки, короткими ровными проходами. Звук едва слышный. Тихий шорох металла по камню, похожий на шёпот. Точила по 20 минут. Потом вешала серп обратно и ложилась. К августу лезвие срезало волос на лету. Зинаида проверяла каждую ночь. Брала прядь со своей головы и подносила к кромке. Волос падал, не задерживаясь.
Она изучала их. Не людей, мишени. Кто засыпает первым, кто спит крепче, кто пьёт больше, кто храпит, а кто ворочается. Макей кололся чем-то. Она видела следы на сгибах рук, когда стирала его рубашки. После дозы он спал как мёртвый, не реагируя даже на крик петуха. Ефим пил много, но сон у него был чуткий. Бывший боксёр, рефлексы не пропьёшь. Гришка засыпал быстро, спал неглубоко, просыпался от любого скрипа. Тарас ложился последним и вставал первым. Спал мало, в полглаза. К сентябрю Зинаида знала расписание каждого, как пастух знает повадки своего стада. Она знала, что Ефим каждый вечер ходит в хлев, проверяет, заперты ли ворота, хотя проверять незачем. Знала, что Макей по субботам топит баню и парится один, запершись изнутри. Знала, что Гришка курит в сарае, сидя на перевёрнутом ведре, и иногда засиживается до темноты. Знала, что Тарас никогда не поворачивается к ней спиной.
Она не планировала побег. Бежать некуда, да и не в этом был смысл. Где-то в глубине, под слоями терпения, покорности и тупой усталости, рос другой замысел. Не побег. Жатва. В сентябре Тарас впервые заговорил об отъезде. Ветер сменился, ночи стали холоднее, утром на лужах поблёскивал тонкий лёдок. Грунтовку скоро развезёт, и если не уехать до ноября, застрянут до весны. Тарас не хотел зимовать.
— Через месяц сдвинем! — бросил он за ужином.
Зинаида поставила перед ним миску с похлёбкой. Руки не дрогнули. Лицо каменное. Но внутри щёлкнуло, как курок. Месяц. Если они уедут, всё напрасно. Полгода мук без расплаты. Она подняла глаза и впервые за полгода посмотрела на серп осознанно. Лезвие тускло блеснуло в свете керосиновой лампы, заточенное до бритвенной остроты. Готовое. Зинаида отвернулась к печи. Часы пошли.
27 октября, понедельник. Рассвет пришёл серым, тусклым, будто кто-то накинул на небо мокрую тряпку. Термометр за окном показывал 2 градуса выше нуля. Грунтовка за последнюю неделю раскисла окончательно. Тарас ездил в Каменку в пятницу и вернулся с матом, облепленный глиной по пояс. Девятка села на брюхо дважды, УАЗик еле вытянул. После этого Лыхов объявил: выезжают в среду. Послезавтра. Зинаида услышала это, стоя у плиты с чугунной сковородой в руках. Пальцы сжали горячую рукоятку до побелевших костяшек, но лицо осталось пустым. Два дня. 48 часов.
Она стала собирать завтрак. Яичница, хлеб, остатки солёных огурцов. Четыре тарелки. Четыре кружки с чаем. Всё как обычно. Утро текло по привычному руслу. Тарас завтракал первым, читал засаленную газету. Ефим жевал молча, уставившись в стену. Макей ковырял еду, морщился. После вчерашнего укола его мутило. Гришка допивал чай, вертя в пальцах сигарету. Курить в доме Тарас запретил ещё летом, после того, как Макей прожёг овчинную шкуру. Зинаида наблюдала. Не глазами, периферийным зрением, скользящим, как у зверя, который пасётся рядом с хищником. Она давно научилась смотреть, не поднимая головы. Сегодня она искала одно. Момент, когда кто-то из них окажется один. По-настоящему один. Без остальных в пределах слышимости.
После завтрака Тарас велел Ефиму проверить машины перед дорогой. Масло, колёса, аккумулятор в УАЗике он барахлил с августа. Ефим ушёл во двор, загремел капотом. Тарас сел за стол, разложил карту Вологодской области, мятую, рваную по сгибам, и начал чертить маршрут огрызком карандаша. Макей завалился на лавку и закрыл глаза. Доза, принятая утром, потащила его в мутную дрему. Оставался Гришка. Полозов допил чай, сунул сигарету за ухо и двинулся к двери.
— Покурю! — бросил он никому конкретно.
Никто не ответил. Зинаида мыла посуду. Руки в мутной воде, глаза на Гришкиной спине. Она знала, куда он идёт. Знала так же твёрдо, как знала, что козы утром просят есть, а петух кричит на рассвете. Гришка шёл в сарай. Свой привычный маршрут, через двор, мимо поленницы, за угол хлева, к дальней стене сарая, где стояло перевёрнутое ведро. Его личное место для курения. Он сидел там по полчаса, иногда дольше, один. Зинаида вытерла руки о подол. Движения ровные, неторопливые. Она подошла к стене, где висели хозяйственные мелочи. Верёвка, рукавицы, старая керосиновая лампа и серп.
Пальцы обхватили деревянную рукоять. Привычная тяжесть легла в ладонь, как рукопожатие. Она не чувствовала страха. Страх выгорел за эти месяцы. Остался только пепел и то, что тлело под ним. Раскалённое, белое, безымянное. Она спрятала серп под передник, прижав лезвие плашмя к бедру. Сталь холодила через ткань юбки.
— Пойду в сарай за мукой, — сказала она ровным голосом.
Тарас даже не поднял голову от карты. Макей храпел, Ефим гремел инструментами у УАЗика по другую сторону двора. Зинаида вышла на крыльцо. Октябрьский воздух ударил в лицо, сырой, пахнущий прелой листвой и близкими заморозками. Небо давило. Под ногами хлюпала бурая жижа. Она обошла дом, пересекла двор, миновала поленницу. Каждый шаг отдавался чавканьем грязи. Ефим стоял спиной к ней в тридцати метрах, согнувшись над мотором УАЗика. Не видит. Не слышит.
Сарай старый, покосившийся, с почерневшими от дождей досками, стоял у края двора, почти вплотную к ельнику. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло запахом прелого сена, мышиного помёта и машинного масла, которое Ефим хранил тут в канистре. Зинаида остановилась у входа. Прислушалась. Изнутри доносилось шуршание. Гришка устраивался на ведре. Щёлкнула зажигалка. Потянуло табачным дымом. Дешёвый «Пётр Первый». Кислая горечь. Она шагнула внутрь.
Сарай тонул в полумраке. Единственный источник света — узкое окошко под крышей, затянутое пыльной плёнкой. Пылинки висели в сером луче, как мошкара. Гришка сидел в дальнем углу, за верстаком на своём перевёрнутом ведре. Нога на ногу, сигарета в зубах, глаза прикрыты. Он открыл их, когда услышал скрип двери. Увидел Зинаиду. Не напрягся. С чего бы? Полгода она ходила мимо них с опущенной головой, мелкими шажками, как побитая дворняга. Гришка привык. Все привыкли.
— Чего? — лениво спросил он, выпуская дым.
— Мука нужна, — ответила Зинаида. — За верстаком мешок.
Гришка глянул через плечо. Действительно, у стены стоял мешок. Зинаида шагнула ближе. Ещё шаг. Ещё. Расстояние сократилось до трёх метров. До двух. Гришка затянулся, повернулся обратно, и в этот момент что-то в её лице заставило его замереть. Может, глаза. Полгода они были потухшими, мёртвыми, как у рыбы на прилавке. Сейчас в них горело что-то, чего Гришка никогда не видел. Или не хотел видеть.
— Эй! — начал он и привстал с ведра.
Зинаида ударила, не замахиваясь, коротким, точным движением снизу вверх, как бабка учила резать козлят. Одна рука фиксирует, вторая ведёт лезвие. Она не хотела убить сразу. Она хотела, чтобы он не закричал. И он не закричал. Сигарета выпала из дрожавших пальцев и зашипела в сырой соломе на полу. Гришка захрипел, схватился за горло, отшатнулся. Колени подломились, и он рухнул спиной на верстак. Инструменты посыпались с грохотом. Гаечные ключи, банка с гвоздями, моток проволоки. Зинаида замерла. Прислушалась. Снаружи тишина. Потом глухой стук капота. Ефим продолжал возиться с машиной. Не услышал. Или не обратил внимания.
Она выдохнула. Гришка лежал на полу. Глаза огромные, белые от ужаса. Руки скребли по доскам, ноги дёргались. Он пытался встать. Зинаида опустилась на корточки рядом с ним. Положила ладонь ему на лоб, жёстко, без нежности, как кладёт руку на голову животного перед забоем.
— Ты знаешь, за что! — прошептала она. Голос не дрогнул.
Второй удар серпа был точнее, короткий, финальный. Гришка дёрнулся и обмяк. Тишина. Только стук собственного сердца. Глухой, ровный, как метроном. Зинаида присела на корточки и посмотрела на тело. Двадцатичетырёхлетний парень. Мальчишка. Трус. Тот, кто совал ей хлеб, а ночами приходил вместе с остальными. Она ждала, что руки затрясутся. Ждала тошноту, панику, слёзы. Ничего. Пустота. Тёплая, мягкая, как вата.
Потом она сделала то, что планировала месяцами. Серп опустился ниже. Она работала быстро, без колебаний, теми же движениями, которыми разделывала баранов с 12 лет. Лезвие шло легко, заточка не подвела. Потом вытерла серп пучком соломы, спрятала под передник и огляделась. Кровь. Много. На досках, на соломе, на верстаке.
Зинаида стащила тело в угол, за мешки с комбикормом. Завалила рогожей и старым брезентом. Сверху бросила охапку сена. Грубо, но в полумраке сарая сойдёт. На несколько часов. Кровь на полу присыпала землёй, которой здесь хватало. Сарай стоял на грунте, без настила. Притоптала сапогом. Запах железа и сырого мяса мешался с запахом прелого сена. Пока терпимо. К вечеру потянет сильнее, но к вечеру будет уже неважно.
Взяла мешок муки, тот самый, за которым якобы пришла, взвалила на плечо и вышла из сарая. Притворила дверь. Перешла двор, забрызгивая грязью сапоги. Ефим выглянул из-под капота УАЗика, скользнул по ней равнодушным взглядом и снова нырнул обратно. Зинаида внесла мешок в дом, поставила у печи. Тарас поднял глаза от карты.
— Долго, — заметил он.
— Мешок тяжёлый, — ответила она. Голос тот же, что и всегда. Серый, тусклый, безжизненный.
Тарас отвернулся. Зинаида принялась месить тесто. Мука пылила, липла к пальцам. Под ногтями левой руки темнела полоска. Не мука. Она сунула руки глубже в тесто. Месила, давила, мяла. Макей храпел на лавке, Ефим гремел во дворе. Тарас чертил маршрут. Никто не спросил, где Гришка. Пока. Зинаида месила тесто и считала часы. Один готов, осталось трое. Первая кровь оказалась не горячей и не холодной. Она оказалась никакой. И это пугало больше всего.
К обеду Гришку не хватились. Тарас доел похлёбку, отодвинул миску и вернулся к карте. Ефим закончил с машинами, ввалился в дом, пахнущий соляркой и холодным железом, сел на лавку и принялся чистить ногти складным ножом. Макей проснулся ближе к двум. Мутный, злой, с трясущимися руками. Потребовал чай. Зинаида подала. Никто не произнёс имени Полозова. Трое мужчин жили в своём ритме, и отсутствие четвёртого ещё не царапнуло их внимание, как камешек в ботинке, который замечаешь не сразу, а через полчаса ходьбы.
Зинаида двигалась по дому привычным маршрутом. Печь, стол, ведро с водой, снова печь. Руки делали знакомую работу, а голова просчитывала варианты. Тело Гришки в сарае, за мешками. Запах пока перебивает сено и масло. Но к утру — нет. Значит, до утра нужно решить, что делать дальше. Ефим или Макей? Кто следующий? И когда?
Первым вспомнил о Гришке Тарас. Ближе к четырём, когда небо за окном налилось свинцовой тяжестью и начал накрапывать мелкий колючий дождь, Лыхов оторвался от карты и обвёл комнату взглядом. Ефим дремал на лавке. Макей сидел в углу, обхватив колени, и раскачивался. Отходняк. Зинаида перебирала картошку у печи, отбрасывая гнилые клубни в ведро.
— Где Полозов? — спросил Тарас. Не тревожно. Скорее раздражённо, как спрашивают про работника, который ушёл в перекур и не вернулся.
Ефим приоткрыл один глаз, пожал плечами. Макей не отреагировал. Зинаида продолжала чистить картошку. Нож, тупой, столовый, единственный, который ей оставили для готовки, скрёб кожуру с монотонным шорохом.
— С утра ушёл курить, — обронила она, не поднимая головы. Голос ровный, пустой. Шесть месяцев тренировок.
— И не вернулся? — Тарас прищурился.
— Не видела.
Зинаида бросила очищенный клубень в кастрюлю. Плеск воды.
— Может, в лес пошёл.
Тарас встал из-за стола. Движения у него были экономные, скупые, ни одного лишнего жеста. Он подошёл к окну, посмотрел во двор. Дождь усиливался, превращая грязь в жидкую кашу цвета ржавчины. Поленница, хлев, сарай на дальнем краю, баня левее, погреб, тяжёлая дощатая крышка прямо у крыльца, вровень с землёй. Двор пустой.
— Ефим. — Тарас повернулся. — Сходи, глянь.
Дрыгин поднялся с лавки нехотя, натянул куртку и вышел. Зинаида слышала его грузные шаги по крыльцу, потом чавканье грязи. Через окно видела, как он прошёл к сараю, дёрнул дверь, заглянул внутрь. Сердце ударило о рёбра. Один раз. Два. Ефим стоял в проёме секунд десять, пятнадцать. Потом вышел, захлопнул дверь и побрёл обратно к дому.
— Нету, — буркнул он с порога, отряхивая воду с рукавов. — В сарае пусто. Тёмно там. Воняет.
Зинаида не шевельнулась. Рогожа и брезент сделали своё дело. Ефим заглянул и не стал вглядываться. Зачем? Он искал живого парня, а не присматривался к кучам старого тряпья в углу. Тарас стиснул челюсть. Мускул дёрнулся на скуле. Мелко, быстро. Он прошёлся по комнате, остановился у двери, достал из-за пояса складной нож. Тот самый, рыжий от ржавчины, с наборной рукоятью. И раскрыл его щелчком.
— Сдриснул, — процедил он тихо.
Тарас произнёс это с презрением, но Зинаида уловила другое — трещину в его голосе. Не страх. Пока нет. Сомнения. Полозов был трусом, и версия о побеге ложилась идеально. Парень мог решить, что на дороге его шансы лучше, чем в компании Тараса. Мог испугаться предстоящей поездки. Мало ли, что ждёт в городе. Мог просто дёрнуть в лес, на трассу, пешком до Каменки. 40 километров по грязи. Тяжело, но для молодого парня реально за сутки. Тарас это понимал. Но понимал и другое. Гришка ушёл без вещей. Сумка Полозова лежала у стены рядом с овчинной шкурой. Куртка на крючке у двери. Сигареты. Початая пачка на подоконнике. Тарас посмотрел на куртку, перевёл взгляд на сумку. Лицо его не изменилось, но пальцы на рукоятке ножа побелели.
— Без куртки, — произнёс он себе под нос. — В два градуса. Без курева.
Ефим сел обратно на лавку и пожал плечами.
Макей хихикнул из своего угла, тонко, нервно, как хихикает человек, которому всё равно. Тарас молча накинул свою кожанку и вышел на крыльцо. Зинаида наблюдала через окно, как он стоит под дождём, оглядывая двор. Медленно, внимательно. Глаза-щёлочки, цепкие, привыкшие высматривать опасность. Восемь лет за решёткой научили его одному. Если что-то не сходится, значит, кто-то врёт.
Она поняла, у неё мало времени. Тарас пойдёт проверять. Каждую постройку, каждый угол. Не потому, что уже догадался, а потому, что так устроен. Проверяет всё, прежде чем успокоиться. И если он зайдёт в сарай повторно, зайдёт не как Ефим на пять секунд. Зайдёт с ножом и фонарём. И увидит то, чего не заметил Дрыгин. Зинаида положила нож на стол, вытерла руки о подол.
— Воды принесу, — сказала она Макею. Тот не ответил, качался, обнимая колени.
Она вышла через заднюю дверь, ту, что вела к хлеву, низкую, обитую рваным войлоком. Дождь хлестнул по лицу. Холодный, острый, пахнущий мёрзлой землёй и хвоей. Зинаида обогнула угол дома, прижимаясь к бревенчатой стене. Тарас стоял по другую сторону. Она слышала его шаги на крыльце, скрип досок под сапогами. Он спустился во двор. Зинаида метнулась к погребу. Крышка, тяжёлая, из лиственничных досок, почерневших от влаги, лежала вровень с землёй в пяти шагах от крыльца. Зинаида знала каждую её щель, каждый ржавый болт. Она открывала эту крышку тысячу раз. За картошкой, за солениями, за мочёными яблоками. Пальцы нашли железную скобу. Потянула. Крышка поддалась глухим стоном. Зинаида скользнула внутрь на земляные ступени и опустила крышку над головой.
Темнота сомкнулась. Абсолютная, плотная, как мокрая шерсть. Запах сырой земли, гнилой картошки и плесени забил ноздри. Она стояла на верхней ступеньке, вжавшись спиной в холодную глинистую стену. Руки по швам. Серп прижат к бедру под передником, лезвие обёрнуто тряпкой. Сверху шаги. Сначала далёкие, по двору. Чавканье грязи. Тарас шёл к сараю. Зинаида слышала, как он рванул дверь. Резче, чем Ефим. Слышала глухие удары, бил ногой по мешкам, сдвигал что-то, скрежет. Пауза. Долгая, бесконечная пауза, в которую уместилось 15 ударов сердца. Потом шаги снова, быстрее, злее. Тарас выскочил из сарая и двинулся к хлеву. Хлопнула деревянная створка, мычание коровы, блеяние козы. Тарас обходил стойло, переворачивая вёдра, заглядывая за перегородки.
Зинаида стояла в темноте погреба и считала звуки. Хлев проверен. Дальше баня. Скрип двери, удар о стену. Тарас искал недолго. Баня маленькая, прятаться негде. Потом сеновал. Хруст соломы, ворошение, короткий матерок. Пусто. Шаги вернулись. Ближе. Ещё ближе. Зинаида перестала дышать. Тарас шёл к крыльцу. Его сапоги, тяжёлые, армейские, подбитые железом, ступали в полуметре от крышки погреба. Глухой удар подошвы о доске. Он остановился. Прямо над ней.
Зинаида стояла, запрокинув голову, и смотрела на чёрные доски крышки. Между щелями сочился серый свет и капли дождя. Одна упала ей на лоб, ледяная, как игла. Она не вздрогнула. Она вспомнила, как в детстве пряталась от волков в яме. Мать накрыла сверху ветками и велела молчать, чтобы не случилось. Мать тогда ушла за ружьём. Зинаида лежала в яме час, не шелохнувшись. Ей было восемь. Сейчас ей тридцать четыре, и зверь ходит не по лесу, а по её двору.
Тарас постоял секунд двадцать, Зинаида слышала его дыхание, хриплое, с присвистом. Он курил 30 лет, лёгкие давно превратились в мятую бумагу. Потом он переступил через крышку и поднялся на крыльцо. Дверь хлопнула. Она выдохнула. Медленно, через стиснутые зубы, чтобы воздух выходил беззвучно. Ноги дрожали. Мелко, противно. Не от страха. От напряжения. Она простояла неподвижно три минуты, и мышцы свело. Зинаида опустилась на нижнюю ступеньку, присела на корточки. Земляной пол погреба был ледяным и влажным. Банки с заготовками стояли рядами на полках. Она чувствовала их запах сквозь крышки. Укроп, чеснок, смородиновый лист. Запахи другой жизни. Той, которая кончилась в апреле.