Сверху донеслись голоса. Тарас вернулся в дом. Она разбирала обрывки сквозь толщу земли и досок.
— Нигде!
— Говорю, сдриснул!
— Куртка тут!
— Сигареты тут!
— Без ничего ушёл!
Тарас не верил. Зинаида слышала это в его голосе. Жёсткие, отрывистые фразы, которые становились короче с каждой минутой. Он грыз эту нестыковку, как собака грызёт кость. Упорно, методично, не бросая.
— Может, медведь? — вяло предположил Ефим.
— Какой медведь в октябре? — огрызнулся Тарас. — Они уже в берлогах.
Молчание. Потом Макей, голос тонкий, издевательский.
— А может, баба наша знает?
Зинаида сжала рукоять серпа под тряпкой. Пальцы впились в дерево.
— Баба весь день тут, на глазах, — отрезал Тарас. — Куда ей?
Презрение в его голосе было лучшей защитой, чем любой замок. Тарас не допускал мысли, что Зинаида способна на что-то, кроме покорности. Полгода она строила эту стену. Кирпичик за кирпичиком, опущенный взгляд за опущенным взглядом. И сейчас стена держала. Шаги наверху стихли. Тарас сел, скрипнул стул. Зинаида подождала ещё пять минут, потом осторожно приподняла крышку погреба на два пальца. Двор пуст. Дождь усилился, завеса воды скрывала постройки серой пеленой. Она выбралась, опустила крышку, подхватила ведро у колодца, для вида, и вернулась в дом через заднюю дверь. Тарас сидел за столом, положив перед собой раскрытый нож. Ефим чистил картошку, ту самую, которую она бросила. Макей лежал на лавке лицом к стене.
— Воду принесла, — сказала Зинаида, оставляя ведро у печи.
Тарас впился в неё взглядом. Долгим, тяжёлым, давящим. Она выдержала, глаза опущенные, плечи покорные, лицо серое. Та же Зинаида, что и всегда. Сломленная, безопасная. Он отвернулся. Но нож со стола не убрал.
Ночь подступала. За окном потемнело рано. Октябрьский вечер пожирал свет жадно, без остатка. Тарас зажёг керосиновую лампу и объявил, что дежурит у двери. Ефим кивнул. Макей не отреагировал, доза тянула его в забытье. Зинаида легла на свою скамейку, натянула тулуп до подбородка и закрыла глаза. Сквозь ресницы наблюдала за Тарасом. Он сидел у двери, нож на коленях, лампа на табурете рядом. Тусклый язычок пламени бросал на его лицо рваные тени. Он не спал. Смотрел в темноту за окном и слушал дождь.
Зинаида ждала. Терпение — её главное оружие. Она прождала полгода. Прождёт ещё одну ночь. Тарас выдохнется к утру. Макей колется по субботам, а завтра, вторник, день его обычной бани. Ефим засыпает после водки. Каждый в своё время. Каждый на своём месте. Она закрыла глаза и впервые за шесть месяцев увидела сон. Не кошмар. Не тёмное, удушливое ничто. Ей приснился серп. Чистый, сияющий, висящий на белой стене. И тишина.
Вторник 28 октября начался с того, что Тарас, наконец, заснул. Зинаида засекла момент. Четыре утра, керосиновая лампа догорела до фитиля, и Лыхов уронил голову на грудь, складной нож соскользнул с колена на пол. Храп, рваный, неровный, но храп. Она не шевельнулась. Лежала на скамейке, вслушиваясь в дыхание троих оставшихся мужчин и ждала рассвета. Спешить нельзя. Сегодня день Макея и день Ефима. Оба до темноты.
К 7 утра Зинаида уже стояла у плиты, помешивая кашу деревянной ложкой. Тарас проснулся злым, с красными прожилками в белках и глубокими складками у рта, которых вчера не было. Ночное дежурство вытянуло из него силы, и он двигался рывками, как механизм с подсевшей пружиной. Ефим ел молча, сосредоточенно. Макей явился к столу последним. Зрачки точечные, кожа на скулах натянулась до прозрачности, пальцы выстукивали по столешнице непрерывную дробь. Ломка подбиралась, и Звонцов становился опаснее обычного. В такие дни он искал, на ком сорваться. Зинаида поставила перед ним тарелку и отступила к печи. Макей швырнул ложку ей вслед. Каша брызнула на пол.
— Холодная! — прошептал он.
Зинаида подобрала ложку, вытерла передником, молча подогрела кашу и подала снова. Звонцов ухмыльнулся, но на этот раз ел. Его колотило. К полудню он полезет за припрятанным шприцом, а после укола захочет в баню. Привычка, которую Зинаида заучила за шесть месяцев наблюдений. Звонцов кололся, потом парился, один, запершись, долго. Выходил размякший со стекленевшим взглядом. Каждый раз, без исключений.
Зинаида достала из-под половицы старый медвежий капкан, пока мужчины завтракали в доме. Отцовский, ржавый, с тугими дугами, которые сходились с лязгом, способным перебить берёзовый сук толщиной в руку. Она нашла его на чердаке сеновала ещё в августе и прятала под досками пола в хлеву, засыпав навозом. Каждую неделю проверяла пружину, смазывала механизм коровьим салом, разрабатывала дуги. Сейчас капкан раскрывался бесшумно и захлопывался мгновенно.
Зинаида протащила его через задний двор к хлеву и установила у входа, в проёме между створкой и порогом. Присыпала соломой. Утопила тарелку механизма вровень с утоптанной землёй. В утреннем полумраке хлева ни шанса разглядеть. Ефим ходит сюда каждый вечер. Привычка. Проверяет запоры, хотя запирать нечего. Сегодня эта привычка сломает ему ногу. Потом Зинаида занялась баней. Натаскала воды из колодца, шесть вёдер, как обычно. Растопила каменку берёзовыми поленьями.
Дым повалил из трубы, едкий, пахнущий смолой и зимним лесом. Баня была крохотной, 3 на 4 метра. Бревенчатый сруб, низкий потолок, полог в два яруса, каменка в углу, бак с кипятком на чугунной плите. Между полком и стеной полметра свободного пространства. Дверь открывалась внутрь, наружный крюк давно оторвался. Зинаида проверила каждый угол. Ковш — тяжёлый, алюминиевый, с длинной ручкой. Бак — 50 литров кипятка, крышка снимается. Каменка — раскалённые валуны, на которые плещут воду для пара. Тесно, жарко, негде развернуться. Для крупного мужчины — ловушка. Для женщины, которая знает здесь каждый сучок, — арена.
Она спрятала серп за нижним полком, вжав его в щель между досками. Рукоять торчала на два пальца, достаточно, чтобы выдернуть одним движением. Вернулась в дом. К полудню всё шло по расписанию, которое Зинаида выучила, как хозяйка учит ритм своего стада. Кто когда пьёт, кто когда спит, кто куда идёт. Макей исчез в дальнем углу дома, за печью. Зинаида слышала характерное шуршание — жгут, шприц, глухой выдох. Через пять минут Звонцов вышел. Зрачки расплылись, лицо разгладилось, движения стали плавными, ленивыми. Он подошёл к окну, увидел дым из банной трубы и обернулся к Зинаиде.
— Баня? — Слово вытекло из него сладко, тягуче.
— Истоплена, — кивнула она. — Вода горячая.
Макей облизнул губы. Привычка. Ритуал. Тарас сидел за столом, подперев голову кулаком и боролся с дремотой. Ефим вышел минут двадцать назад, колоть дрова на заднем дворе. Мерные удары топора доносились глухо через стены. Звонцов натянул сапоги, сдёрнул с крючка полотенце и побрёл к двери.
— Один пойдёшь, — вяло окликнул Тарас.
— А с кем? — фыркнул Макей. — Гришки нету, бабу, может, позвать.
Тарас вяло отмахнулся. Дверь хлопнула. Зинаида стояла у плиты и смотрела сквозь заиндевевшее стекло, как Звонцов идёт через двор к бане. Сутулый, узкоплечий, руки болтаются. Он толкнул дверь, шагнул внутрь. Дверь закрылась. Зинаида подождала три минуты. Тарас уронил голову на скрещенные руки. Засыпал. Догорал после бессонной ночи. Храп задребезжал над столом тонко, прерывисто. Она двинулась к задней двери. Бесшумно, на носках, не касаясь скрипучей половицы у порога. Она знала, какая из них стонет под весом. Вышла. Дождь прекратился, но воздух был сырым и тяжёлым, как мокрый компресс. Пар валил из банной трубы густыми клубами. Зинаида подошла к двери бани. Прислушалась. Плеск воды, шлёпанье босых ног по мокрому дереву. Звонцов устраивался на полке. Она потянула дверь на себя. Петли скрипнули. Тихо, но в замкнутом пространстве бани любой звук гремит. Макей поднял голову.
Он сидел на нижнем полке, голый по пояс, в старых тренировочных штанах. Мокрые волосы прилипли к черепу, пар клубился вокруг него серо-белыми языками. Лицо расслабленное, но глаза, те самые с хищным прищуром, вспыхнули моментально, как у зверя, который засёк движение.
— Чего припёрлась? — Голос хрипловатый, ленивый, но под ленью привычная жестокость.
Зинаида шагнула внутрь и захлопнула дверь за спиной. Макей сощурился. Что-то в её фигуре, в развёрнутых плечах, в прямом позвоночнике, в руках, которые больше не висели плетьми, заставило его подобраться.
— Эй! — начал он, приподнимаясь.
Зинаида выдернула серп из-за полка. Одно движение — лезвие блеснуло в мутном свете, сочившемся сквозь крохотные оконца под потолком. Макей среагировал быстрее, чем она ожидала. Наркотик замедлил его, но инстинкты — нет. Он отпрянул назад, ударился затылком о стену и рванулся в сторону, перехватывая ковш с полка. Алюминий лязгнул о серп, удар, от которого загудело запястье. Зинаида отступила. Тесно. Два метра между ней и Звонцовым. Каменка слева, бак с кипятком справа.
Макей размахнулся ковшом. Она пригнулась, металл свистнул над головой, врезался в бревенчатую стену. Щепки брызнули. Звонцов оскалился, шагнул вперёд и замахнулся снова. Она метнулась к баку. Крышка, горячая, чугунная, слетела от удара локтём. Кипяток плеснул на пол, обдав Макею ступни. Он взвыл. Короткий, сдавленный вой. Ковш выпал. Макей отпрыгнул на полок, скользнул по мокрым доскам, рухнул на спину.
Зинаида не дала ему подняться. Она навалилась сверху, прижав его предплечьем к полку. Тяжело всем весом, вкладывая в это движение полгода копившейся ненависти. Звонцов был тощим, но жилистым, и он извивался, бил коленями, пытался вцепиться ей в лицо. Его ногти царапнули щеку. Горячая полоса от скулы до подбородка. Пар забивал лёгкие. Доски полка обжигали кожу. Пот и конденсат заливали глаза.
Зинаида ударила серпом. Не широко, не размашисто. Коротко, точно. Целя туда, где на шее пульсировала вена. Быстро, чтобы не мучить. Только сейчас она не торопилась избавлять от мучений. Лезвие нашло цель. Макей захрипел, дёрнулся и обмяк. Его пальцы, которые ни секунды не могли оставаться в покое, наконец застыли. Зинаида выпрямилась. Дышала тяжело. Рот открыт, грудь ходит ходуном. На щеке горели царапины. Левое запястье ныло. Ковш приложил сильнее, чем казалось.
Она посмотрела на Звонцова. Тот, кто полгода придумывал ей забавы, лежал на мокром полке, и пар окутывал его тело белым саваном. Зинаида не ощутила ни облегчения, ни торжества. Внутри стояла мёрзлая тишина, как в поле перед метелью. Она сделала то, что планировала. Серп опустился ниже. Работа. Руки делали своё. Потом она обмыла лезвие кипятком из бака, закрыла тело мокрыми простынями с полка и вышла. Воздух снаружи показался ледяным после банного жара. Зинаида прислонилась к стене. Зажмурилась. Три секунды. Выдох. Открыла глаза. Дело не закончено. Ефим.
Она обошла баню, пересекла двор, прижимаясь к тени от построек. Удары топора стихли. Дрыгин, видимо, вернулся в дом или сидел на чурбаке, отдыхая. Зинаида приблизилась к хлеву. Капкан на месте. Соломенная маскировка нетронута. Оставалось дождаться вечера. Ефим придёт. Придёт проверить ворота, как делал каждый день. Она отступила за угол и стала ждать. Сумерки наползли к пяти часам.
Серое небо почернело, и хутор погрузился в ту особую осеннюю темноту, которая не оставляет ни контуров, ни теней, только сплошную непроглядную мглу. Из дома доносились голоса. Тарас и Ефим. Короткие реплики, звон стаканов. Пьют. Хорошо. Около семи скрипнула дверь. Тяжёлые шаги сошли с крыльца. Зинаида вжалась в стену хлева. Различила массивный силуэт Дрыгина, шагавшего через двор. Он шёл уверенно, по-хозяйски. Сапоги чавкали в грязи. Ефим подошёл к хлеву, взялся за створку. Потянул. Шагнул в проём. Металлический лязг, резкий, оглушительный, разрезал тишину. Дрыгин взревел. Звук был нечеловеческий. Низкий, утробный, вибрирующий.
Капкан сомкнулся на его ноге. Стальные дуги впились в голень сквозь кирзовый сапог. Ефим рухнул как подкошенный, ударился плечом о дверной косяк и завалился на бок, хватаясь за капкан обеими руками. Пружина была рассчитана на медведя. Человеческие пальцы не могли разжать дуги. Он кричал. Зинаида стояла в трёх шагах и ждала, пока крик превратится в хрип. Дом далеко. Ветер относит звук в лес. Тарас мог услышать, мог не услышать. У неё минута, может, две. Она подошла. Ефим повернул голову, и в темноте сверкнули белки его глаз. Огромные, налитые болью и непониманием. Он увидел её. Увидел серп.
— Ты… — выдохнул он.
Зинаида не ответила. Серп описал короткую дугу. Дрыгин дёрнулся и затих. Она выпрямилась. Двое за одну ночь. Руки не дрожали. Легче не стало. Где-то в доме, в двадцати метрах, за бревенчатыми стенами и дверью с войлочной обивкой, Тарас Лыхов допивал водку и не знал, что остался один. Оставался последний.
Среда, 29 октября. Рассвет не наступил. Небо просто сменило оттенок с чёрного на грязно-серый. И хутор проступил из мглы мокрым пятном, будто акварель, размытая дождём. Зинаида не спала. Она провела ночь за хлевом, сидя на корточках у стены, завернувшись в брезентовый плащ, который сняла с крюка в сенях ещё вечером. Серп лежал на коленях. Лезвие потемнело. Она не успела вымыть его как следует после Дрыгина. Тело Ефима осталось в проёме хлева, там, где рухнул. Оттаскивать не было ни сил, ни времени. Капкан по-прежнему сжимал его голень. Зинаида просто прикрыла створку, оставив узкую щель, через которую тянуло тёплым запахом скотины и чем-то другим. Тяжёлым, сладковатым, отчего козы блеяли тревожно и жались к дальней стене стойла.
К шести утра она перебралась ближе к дому. Присела за поленницей, сложенной в три ряда у торцевой стены. Отсюда просматривалось крыльцо, окно кухни и задняя дверь. Ждала. Тарас выйдет, рано или поздно. Он проснётся, обнаружит, что дом пуст, ни Макея, ни Ефима, ни её самой. И тогда в его голове наконец соединятся все нити, которые он грыз последние двое суток.
Без четверти семь входная дверь распахнулась. Лыхов возник на пороге. Без куртки, в одной тельняшке, с ножом в правой руке. Не складным. Другим. Зинаида узнала его. Охотничий. Её собственный. Тот, что Тарас забрал в апреле и хранил в девятке. Широкое лезвие, деревянная рукоять, обмотанная изолентой. Нож для освежевания, которым она вспарывала кабаньи туши. Теперь он сжимал его так, как держат оружие, большим пальцем вдоль обуха, клинок вперёд. Тарас стоял на крыльце и обводил двор взглядом. Движения резкие, рваные, ничего общего с привычной экономной повадкой. Сон выбил из него остатки спокойствия, а утренняя пустота дома довершила дела. Он заглянул за угол. Метнулся к УАЗику, рванул дверцу. Пусто. Вернулся к крыльцу.
— Ефим! — рявкнул он. Голос расколол утреннюю тишину, как топор раскалывает чурбак. Эхо ушло в ельник и не вернулось. — Макей!
Тишина. Только блеяние коз и где-то далеко карканье ворон. Тарас спустился с крыльца и направился к бане. Зинаида наблюдала, как он дёрнул дверь, заглянул внутрь, замер. Стоял неподвижно четыре секунды, она считала. Потом отшатнулся, как от удара, выскочил наружу и бросился к хлеву. Створку он откинул ногой, увидел Дрыгина. Звук, который издал Тарас, не был ни криком, ни словом. Утробный, короткий рык, как у зверя, который учуял кровь.
Он отступил от хлева, крутанулся на месте, и в этом движении Зинаида увидела всё, что нужно. Лыхов наконец понял. Три человека. Мёртвы. Остались двое. Он и она. Тарас повернулся к дому, впился глазами в окна, в двери, в каждую щель. Потом медленно опустил взгляд на грязь у своих ног. Следы. Зинаидины резиновые сапоги оставляли характерный рисунок. Ёлочкой. Мелкий, с отпечатком левой подошвы глубже правой, потому что левая нога за полгода стала опорной. Тарас читал следы. Не так, как охотник. Грубее, но достаточно. Восемь лет зоны научили замечать детали. Отпечатки вели от хлева за угол к поленнице. К ней. Зинаида поднялась. Спокойно, без суеты. Тело ныло после ночи на холоде. Левое запястье распухло. Память о ковше Звонцова. Но ноги держали. Серп привычно лёг в ладонь.
Она отступила за поленницу, вглядываясь в щели между рядами дров. Тарас двигался к ней. Нож перед собой, полусогнутые колени. Стойка, выученная не в спортзале, а в тюремном дворе, где бьют заточками. Он шёл тихо, ступая с пятки на носок, обходя лужи. В его глазах не было страха. Ярость — да. Непонимания — нет. Уже нет. Он сложил картину. Баба. Та самая, которую он полгода считал тряпкой. Та, что варила им щи, стирала портки, опускала глаза на каждое слово. Она перебила его людей. Зинаида видела, как эта мысль перекашивает его лицо, ломает привычные линии презрения и превращает их в нечто новое, в бешенство, замешанное на стыде. Его, Тараса Лыхова, обвела вокруг пальца деревенская баба с серпом.
— Выходи, — произнёс он негромко. Почти спокойно. Но жилы на шее вздулись верёвками, и нож подрагивал в кулаке. — Я знаю, что ты тут.
Зинаида не ответила. Она отступала к хлеву, двигаясь вдоль стены дома, используя каждый выступ, каждый угол. Тарас обогнул поленницу и увидел пустое место, где она только что сидела. Мокрый отпечаток на брезенте. Тёплый. Он метнулся за угол. Зинаида уже скрылась в хлеву через заднюю калитку. Узкую, вровень с досками, которую она прорубила ещё три года назад, для вывода скотины на выгон. Тарас этой калитки не знал. Он обходил хлев спереди, и когда ворвался через главные ворота, Зинаида стояла в дальнем конце, за загородкой для коз, в полной темноте. Хлев провонял. Навоз, мокрая шерсть, сено. И тот тяжёлый запах от тела Ефима, которое лежало у входа. Тарас перешагнул через него, не глядя. Нож выставлен перед собой.
— Я тебя по стене размажу! — процедил он сквозь зубы.
Он шагнул вглубь. Темнота сгущалась с каждым метром. Единственный свет сочился из щелей между досками, тонкими серыми полосами, как через тюремную решётку. Тарас не видел её, но слышал. Дыхание, шорох ткани, скрип доски под сапогом.
Зинаида знала этот хлев вслепую. 26 лет жизни. Каждая балка, каждый крюк, каждая перекладина на расстоянии вытянутой руки. Потолочная поперечина низко, на уровне лба рослого мужчины. Тарас роста метр восемьдесят. Не пригнётся, если не увидит. Крюк для туш, кованый, загнутый, вбитый в стропила над разделочным местом, где Зинаида разделывала баранов. Цепь для привязи быка, тяжёлая, ржавая, свисает между третьим и четвёртым стойлом на уровне щиколотки.
Зинаида отступала медленно, увлекая Тараса в глубину. Он шёл за ней, ориентируясь на звук, и не заметил низкую балку. Лоб встретил дерево с глухим стуком. Лыхов выругался, отшатнулся, схватился за голову свободной рукой. Полсекунды. Зинаида рванулась вперёд. Серп описал дугу слева, целя в руку с ножом. Тарас успел отдёрнуть кисть. Лезвие прошло мимо, чиркнув по рукаву тельняшки. Ткань разошлась. Кожа под ней осталась цела.
Он ударил ножом наотмашь вслепую и попал. Остриё вспороло ватник на плече Зинаиды и вошло в мышцу. Неглубоко, но горячо. Она вскрикнула. Впервые за трое суток. Непроизвольный хриплый звук, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. Тарас рванулся на голос. Его кулак врезался ей в грудь, отбросив к стене. Ударилась затылком о бревно. В голове вспыхнуло белым. Колени подогнулись. Она сползла по стене, упала на солому. Серп выскочил из пальцев, звякнуло что-то металлическое. Тарас навис над ней. В полутьме его силуэт казался огромным. Широкие плечи, бритый череп, нож в опущенной руке. Он дышал тяжело. Из рассечённого лба текла кровь, заливая левый глаз.
— Думала, умнее меня? — прохрипел он. — Баба с серпом!
Он наклонился, протянул руку. Схватить за волосы, поднять, ударить. Так он делал на зоне, так умел. Контролировать через боль. Пальцы Зинаиды нащупали в соломе холодное железо. Не серп. Цепь. Та самая обычная цепь, которая свисала между стойлами. Тарас сжал её волосы и потянул вверх. Зинаида поднялась и сама рванулась навстречу, выбрасывая руку с цепью.
Петля обхватила его запястье, правое, с ножом. Она крутанула звено, наматывая цепь на его кисть, и дёрнула вниз всем телом. Тарас потерял равновесие. Нож стукнулся в доску пола. Зинаида упала на колени, нашарила серп. Он лежал в полуметре у основания стойла. Пальцы обхватили рукоять. Тарас рвал руку из цепи, разматывая петлю. Железо скрежетало по коже, сдирая её до мяса. Но он не кричал. Рычал. Низко. Хрипло. Освободился за три секунды. Зинаида уже стояла. Плечо горело от раны, в голове звенело, перед глазами плавали тёмные пятна. Но серп снова в руке. И она знала то, чего не знал Тарас. Прямо за его спиной на высоте двух метров торчал крюк для туш. Кованый. Загнутый. Острый.
Она отступила на шаг, будто пятясь от него. Тарас двинулся следом, уверенно, с ножом наперевес. Ещё шаг. Ещё. Его затылок оказался в сантиметрах от крюка. Зинаида метнулась не к нему, мимо, сбоку, под его правую руку. Тарас развернулся, резко, быстро, и крюк впился ему в шею сзади, чуть ниже основания черепа. Не вошёл глубоко. Остриё зацепило кожу и мышцу, но боль была чудовищной. Лыхов выгнулся, пытаясь сорваться, и загнал крюк глубже.
Нож выпал. Зинаида подняла его, отбросила в темноту. Теперь серп. Она подошла к Тарасу. Он висел на крюке, цепляясь за кованое железо обеими руками, пытаясь приподняться и освободиться. Кровь текла по шее на тельняшку, превращая полосы из белых в бурые. Он смотрел на неё. В его глазах больше не было ни ярости, ни презрения. Там стояло узнавание, то самое, которого Зинаида ждала полгода. Он, наконец, видел её. Не прислугу, не тряпку. Женщину, которая полгода играла сломленную и переиграла его.
— Ты… с самого начала… — Слова выходили мокрыми, рваными.
Зинаида не ответила. Она молчала полгода. Говорить больше незачем. Серп поднялся, нашёл горло. Одно движение, привычное, заученное, отработанное на сотнях баранов и коз. Быстрое, милосердное. Тарас обмяк на крюке. Зинаида опустила серп. Постояла. Хлев гудел тишиной. Козы забились в угол, корова тяжело дышала в стойле. Пахло кровью, навозом и сырым деревом. Потом она сделала то, что делала после каждого. Серп опустился ниже. Руки работали сами. Привычка со скотобойни, вбитая в мышцы годами.
Когда она вышла из хлева, утро уже разгорелось. Тусклое, серое, холодное. Дождь начинался снова, мелкий, колючий, пахнущий близким снегом. Зинаида стояла посреди двора и смотрела на свой хутор. Дом, сарай, баню, хлев. Три дня назад здесь жили пятеро, теперь одна. Рана на плече перестала кровить, ватник напитался и потемнел. Серп висел в опущенной руке. Тяжёлый, тёплый от чужого тепла. Зинаида Кожемякина вдохнула октябрьский воздух. Глубоко. До самого дна лёгких.
Впервые за 209 дней ей не нужно было ни перед кем опускать глаза. Лопата вошла в землю легко. Октябрьские дожди размочили глину до состояния масла. Зинаида копалась с 7 утра, сменив ватник на старый отцовский бушлат, потому что рана на плече не позволяла натянуть ничего теснее.
Первую яму она вырыла у дальней стены сарая, в тени ельника, где даже летом не росла трава. Метр восемьдесят в длину, метр в ширину, полтора в глубину. Привычная работа. Два года назад копала могилу матери в мёрзлой земле, и та далась тяжелее. Гришку Полозова она перенесла из сарая на брезенте, волоком, оставляя в грязи борозду, которую тут же заливал дождь. Тело казалось невесомым, мальчишка при жизни весил килограммов 65, не больше. Зинаида опустила его в яму и забросала глиной, притоптала сапогами. Земля чавкнула, жадно, сыто.
Вторая яма рядом, в трёх метрах, для Звонцова. Его она вытащила из бани, завернув в те же простыни, которыми накрыла вчера. Тело уже закоченело и не гнулось. Пришлось тащить, упираясь ногами в скользкие доски крыльца, задыхаясь от запаха пара, мокрой ткани и чего-то кислого, тошнотворного. Три раза останавливалась, плечо выстреливало болью от ключицы до локтя. Но довезла, уложила, засыпала.
Третья у стены хлева. Дрыгина она даже не пыталась поднять. Просто копала рядом с ним, углубляя яму, пока она разрослась достаточно, чтобы столкнуть туда тело. Капкан пришлось разжимать ломом, дуги закусили голень намертво, и прежде чем железо отпустило, Зинаида сломала черенок. Взяла второй лом из сарая, разжала. Стащила Ефима в яму, забрала капкан. Пригодится, зима впереди, волки ходят близко.
Четвёртая яма для Лыхова. Эту она копала дольше всех. Не потому что устала, а потому что выбирала место. Двор, огород, край леса — всё не то. В конце концов, вырыла за погребом у той самой крышки, под которой пряталась двое суток назад. Пусть лежит там, где чуть не наступил на неё. Под досками, в темноте, в сырости. Навсегда. Тарас оказался тяжелее остальных, жилистый, плотный, тело не гнулось в нужных местах. Зинаида тащила его по двору, и его бритый череп оставлял в грязи борозду, похожую на след полоза.
К полудню всё было закончено. Четыре прямоугольника свежевскопанной земли, темнее окружающей глины, с неровными краями, уже оплывающие под дождём. К весне они просядут, к лету зарастут крапивой. Через пару лет даже внимательный взгляд не отличит их от остального двора. Никто не приедет сюда искать четверых пропавших бандитов. Никто не знает этот хутор, никому нет дела. Зинаида вернулась в дом. Пахло перегаром, табачным дымом и мужским потом.
Шесть месяцев этой вони пропитали каждое бревно, каждую щель, каждую половицу. Она открыла обе двери, переднюю и заднюю, и впустила ветер. Сквозняк рванул занавески, зашуршал газетами на столе. «Криминальное чтиво» с засаленными страницами, где Тарас высматривал свою фамилию. Зинаида сгребла газеты в охапку и бросила в печь. Туда же полетели сумки, оставленные постояльцами. Гришкин рюкзак с парой грязных носков и засаленной колодой карт. Макеева видеокамера Samsung. Зинаида секунду подержала её в руках, вспомнив двор, миску, колени в тёплой земле. Камера треснула о каменку, разлетевшись на куски пластика и стекла. Осколки — в печь. Шприцы Звонцова, завёрнутые в тряпку, — в печь. Кожаная куртка Тараса, провонявшая табаком и тюрьмой, — в печь. Ефимовы кирзачи, стоптанные, с налипшей глиной, слишком большие для топки. Их Зинаида вынесла во двор и зарыла в компостную яму.
Потом скоблила полы. Три часа. Нож, горячая вода, щёлок. Смывала не столько грязь, сколько запах. Тот самый, тошнотворно-сладкий, от которого перехватывало горло. К вечеру дом пах мокрым деревом и щёлоком. Запах чужих тел ушёл. Не до конца. Зинаида чувствовала его в тулупе, о котором укрывалась полгода. В скамейке, на которой спала. Тулуп она сожжёт завтра. Скамейку вынесет. Матрас на кровати. Перевёрнёт, проветрит, набьёт свежей соломой. Вернёт себе свою кровать.
Серп она мыла последним. Долго, тщательно, стоя на крыльце под дождём. Тёплая вода из чайника, тряпка, потом брусок. Не для заточки, а для очистки. Между лезвием и рукоятью забилась тёмная, плотная, въедливая грязь. Зинаида скребла его ногтем, потом щепкой, потом кончиком столового ножа. Часть ушла. Часть осталась. Тонкая полоска, намертво впечатавшаяся в щель между деревом и металлом. Она повесила серп на место. На тот же гвоздь рядом с верёвкой и рукавицами, старой керосиновой лампой. Инструмент вернулся туда, откуда пришёл. Стена выглядела как прежде, только серп блестел ярче. Три дня работы отполировали лезвие до незнакомого блеска.
Ночь Зинаида провела на кровати. На собственной кровати, впервые с апреля. Панцирная сетка скрипнула, принимая её худое тело. Ватный матрас ещё хранил чужое тепло, или ей так казалось. Она лежала на спине, глядя в потолок, и слушала тишину. Настоящую тишину. Без храпа, без ворочения, без шагов к её углу. Только дождь по крыше, скрип ставен, далёкое уханье совы в ельнике. Сон не шёл. Она ждала, что явится страх, раскаяние, кошмары. Ничего. Только усталость, бездонная, тяжёлая, заполнившая каждую мышцу, каждую кость. Тело было пустым, как выжатая тряпка, а внутри, там где полгода тлел раскалённый уголь ненависти, осталась яма. Ни облегчение, ни торжество. Яма.
Зинаида проснулась в четверг 30 октября ещё до рассвета. Привычка с детства. Подоила коз, накормила кур, налила воды корове. Скотина не заметила перемен, для них мир остался прежним. Та же хозяйка, те же руки, тот же голос. Только мужчины больше не ходят по двору, не кричат, не хлопают дверями. Козы это оценили, блеяли спокойнее, жались к рукам Зинаиды, тыкались мордами в её колени. Она погладила Белку, старшую козу, по тёплому уху и впервые за 7 месяцев почувствовала, как по щеке ползёт слеза. Одна. Горячая. Солёная. Она вытерла её тыльной стороной ладони и пошла к машинам.
Девятка и УАЗик стояли за сараем, где их оставили в апреле. Полгода без движения. Аккумулятор в девятке сел. Зинаида попробовала завести, стартер прохрипел и умолк. УАЗик — другое дело. Ефим чинил его два дня назад, менял масло, проверял аккумулятор. Зинаида повернула ключ зажигания. Мотор кашлянул, дёрнулся, загудел. Прогрелся за три минуты. Она сидела за рулём, массивным, с потрескавшейся пластиковой оплёткой, и смотрела на грунтовку через грязное лобовое стекло.
Дорога раскисла. Бурая жижа, колея, рытвины. Но УАЗик, машина для бездорожья, пройдёт. До Каменки 40 километров. Часа три по такой грязи. Зинаида не знала, что скажет в посёлке. Не знала, поедет ли в милицию. Не знала, расскажет ли кому-нибудь. Она знала только одно. Впервые за 210 дней она сама выбирает, куда ехать. Никто не скажет «сюда». Никто не скажет «стой». Никто не перегородит дорогу.
Она включила первую передачу. УАЗик дёрнулся, загреб колёсами грязь и медленно пополз по грунтовке. Рёв мотора заглушил дождь. Хутор остался за спиной.