Весна 1931 года выдалась трудной для Фаины.
Молодая женщина, которой едва исполнилось двадцать два года, овдовела, оставшись с полугодовалой дочкой Людочкой на руках. Не было у нее родни никакой, кроме дальней тетки, что жила в Свердловске. Отец сгинул на заработках - то ли погиб, то ли другую нашел, но в село он не вернулся и больше никто ничего о нем не слышал. Фаине тогда всего три годика было.
Так как мать Фаины рано осталась без мужа, то ни братьев, ни сестер у Фаи не было - она как была первенцем, так и осталась единственным ребенком. Когда Фае было семнадцать, её мать померла от чахотки, так и осталась девушка одна. Сирота, за душой ничего не было, кроме небольшой избы, что уже разваливалась без мужского пригляду, оттого она и не была завидной невестой. К тому же и красота её не была яркая, скорее, Фаина была миленькой... А самые завидные женихи заглядывались на красавиц, от которых было глаз не оторвать, да и их родители советовали своим сыновьям приглядываться к девушкам из многодетных семей - они и детей нянчить умеют, и это говорит о том, что девушки сами могут быть плодовитыми.
Поэтому, когда Егор начал ухаживать за Фаей, она не шибко нос от него воротила. Да и не плох он был вовсе - трудолюбивый, рукастый, правда, низкорослый, чуть меньше самой девушки, но коренастый и крепкий парнишка. Так же, как и Фая, без родителей он остался в раннем возрасте, но у него была сестра, что воспитывала его сызмальства. Сестра его, Шура, ко дню свадьбы Егора и Фаи была замужем и растила двух детишек, и она будто была рада брата из дома спровадить в избу Фаины, так как третьего малыша ожидала.
Егор взялся за починку избы своей молодой супруги - крышу за год перекрыл, крыльцо поправил, доски на полу кое-какие поменял, и теперь они не скрипели угрожающе при каждом шаге. Фаина вздохнула с облегчением - когда мужик в доме есть, то жить намного легче становится. Он и дом поправит, и воды натаскает, и дров наколет, и ночами холодными согреет. Только вот счастье Фаины не было долгим - через два года после свадьбы она родила дочь Людочку, и, когда той едва исполнилось полгодика, Егор оставил её вдовой.
Пошел он на Волгу поправить мережи, да и провалился под рыхлый мартовский лед. И только Людочка, которая унаследовала от отца его ямочку на подбородке, да голубые глазки, давала её силы жить дальше и не погрузиться с головой в свое горе. А еще спасала работа, ведь в колхозе, который только образовался, трудиться приходилось несмотря ни на что. Днем полагалось работать, а слезы лить можно и в свободное от трудов время.
Фаина, хоть и была при дите грудном, но трудилась на току так же усердно, как и все. Сеяли, сушили зерно, готовили семенной фонд. Председатель товарищ Нагульнов, присланный из района, мужиком был очень строгим, спрашивал со всех сполна, но Фаину жалел и не гонял особо, когда она отлучалась покормить дитя. Иногда даже закрывал глаза на то, что она опаздывала, или когда он заставал её спящей - понимал, что дитё у неё беспокойное, а помощи ждать не откуда.
Но, как водится, беда не приходит одна. Не прошло и нескольких месяцев с тех пор, как Фаина овдовела, как пришлось ей пережить серьезные испытания.
В конце страды, когда у Фаины от недосыпа мутилось в глазах, поручили ей сторожить склад с зерном. Стояла глубокая ночь, Людочка капризничала от того, что у неё зубки резались. Фаина, укачивая орущий сверток на руках, присела у стены сарая, прислонилась спиной к теплым бревнам и, сама того не заметив, задремала. Она не заметила, как лучина, которая горела под навесом у сарая, опрокинулась от ветра, что внезапно налетел, и загорелось сено возле него. Только почувствовав дым, Фаина очнулась и с ужасом, прижимая к себе заходящуюся в плаче дочь, начала кричать. Благо, что дома были недалеко. Люди сбежались, тушили ведрами, огонь уже подобрался к складу и одна из стен была занята пламенем. Кое-как удалось потушить, но несколько мешков, что были у стены, подпалились с боку.
Люди сурово глядели на Фаину, мужики ругались, называли её вредительницей, говорили, что и так урожай плохой, а она чуть этот не спалила, и что склад надо заново перестраивать...
Фаина плакала, понимая, чем ей это все грозит, и чутье её не обмануло - забрав Людочку из её рук и передав девочку Шуре, товарищ Нагульнов отвел её в к участковому.
А когда Шура поутру пришла к участковому с Людой на руках, Фаина, получив разрешение, бросилась к золовке в ноги, чувствуя, что впереди её ждет еще немало бед.
- Шура, Христом Богом прошу, - Фаина плакала, глядя на дочь и поправляя косынку, в которую та была завернута. Не бросай сироту. Я вернусь, я верю, что со всем разберутся.
- Да как разберутся, Фая, коли это порча колхозного имущества? Посадят тебя, - Шура заплакала. - Что же с дочкой твоей будет?
- Пригляди за ней, Шур. Пригляди... Век за тебя молиться буду. Это же и твоя кровь, племянница родная.
Шура поджала губы, прижала к себе Людочку и со вздохом тяжко произнесла:
- Ладно уж, Фая. Чего уж там, не брошу, пригляжу. А ты того, держись, нелегкие времена у тебя настали. И правду люди говорят - беда не приходит одна. Как же так тебя угораздило лампу оставить, да еще и уснуть?
Фаина поцеловала дочь в лобик и зарыдала, когда участковый отвел её от дочери. А потом были допросы в городе, где из неё сделали чуть ли не самую злостную преступницу, говорили, что чуть ли не специально она устроила диверсию, но Фая все отрицала.
Судьей была женщина... Она сжалилась на несчастной вдовой, учла её заслуги в работе, что у Фаины дочка маленькая на руках, но порча колхозного имущества в то время каралась строго, и можно было десять лет получить за кочан капусты, а тут сарай и несколько мешков зерна... Судья, словно сделала все возможное, чтобы смягчить обвинение и Фае дали четыре с половиной года лагерей с правом переписки.
****
Это время слилось для Фаины в одну бесконечную серую полосу безнадежности и борьбы за выживание. Молодая женщина быстро превратилась в тень: скулы заострились, кожа обветрилась и задубела, а руки, привычные к мозолям, постоянно были перевязаны, так как здесь приходилось трудиться в разы больше, чем в селе и в колхозе. И контингент такой был, что пришлось бороться не только за свою безопасность, но и за жизнь. Её подкосило, но не сломало это всё. И спасали её лишь мысли о Людочке. Оттого она работала на износ и была на хорошем счету у начальства лагеря.
Письма от Шуры приходили редко, раз в полгода, но каждое такое письмо Фаина зачитывала до дыр.
"Людочка ходить начала, лопочет что-то... Мы о тебе ей рассказывать будем, когда она начнет что-то понимать"...
"Дом твой, Фая, пришлось властям отдать сразу после суда. Конфискация, ты же знаешь... Серьги твои, от матушки доставшиеся, и два платья, что Егор тебе с ярмарки приволок, трогать не смею, в сундуке храню, хоть и очень тяжкие времена у нас сейчас, а остальное, уж извини, в обиход пустила, да кое-что продала..."
- "Скоро, скоро, доченька, - шептала Фаина, лежа на нарах и прижимая к груди весточки. - Вот выйду на свободу, заберу тебя, и будем всегда вместе. Ты только жди меня, и я буду ждать нашей встречи."
Терпеть и ждать - это то, чему она научилась в лагере. А еще она научилась держать удар и стоять за себя.
***
Когда перед ней распахнулись ворота лагеря, выпуская её на волю, Фаина уже знала, что делать дальше. Так как дом у нее забрали, и в селе ей могут не дать жизни, она решила сперва поехать в деревню, к Шуре, забрать Людочку, забрать свои платья и серьги, и ехать к двоюродной тетке Елене в Свердловск. Тетка Елена, двоюродная сестра покойной матери, была женщиной одинокой, сварливой, но богобоязненной, но жила одна и приютит обязательно двоюродную племянницу. В письме, еще до ареста, она звала её к себе, но тогда Фая отказывалась, о чем теперь столько лет жалела.
**
- Фаина? - ахнула Шура, вытирая руки о передник. В её глазах мелькнул не испуг даже, а досада. Она ведь знала, что срок выходит, разве ж забыла?
- Вот, вернулась. Шурочка, мне даже не верится! Наконец-то я дочку свою увижу.
Фаина бросилась было обниматься, но Шура как-то боком отстранилась, пропуская её в сени. На миг у Фаины мелькнула мысль, что её тут не ждали.
В доме за столом сидел хмурый Иван, муж Шуры, рядом с ним сидели младший Петенька, старшенькая Маруся и средний Анатолий. А Людочки не было.
- Шура, а где моя дочка? - Фаина она обвела глазами избу, ища светлую головку своей пятилетней малышки.
Шура отвернулась к печи, гремя ухватом.
- Нету Людочки здесь, - произнесла она тихо. - Нету.
Земля качнулась под ногами у Фаины.
- Как нету? - тут Фаина закричала: - Померла? Померла моя дочка?
- Да типун тебе на язык! - нахмурился Иван. - Жива и здорова твоя дочка. Навещаем мы её время от времени.
- Где навещаете? - Фаина уставилась на него. - Где моя Люда?
- В детском доме она, Фая. В тридцать втором году голод был такой, что пухли от него все. Своих-то не прокормить было, а тут чужой рот... - пробормотала Шура.
- Чужой? Чужой рот, Шура? Это дочь Егора, твоего брата родного! Ты же обещала...- зарыдала Фая. представив дочку среди чужих людей.
Шура резко повернулась, в её глазах были лишь усталость и раздражение.
- А что ты шумишь? Я твои тряпки сберегла, серьги сберегла, несмотря на то, что помирали с голоду. Но не своровала, чужого себе не присвоила. А дите... Выбирать не приходилось. Своих я кормила лебедой и сушенной рыбой, а её посчитала, что лучше в детский дом сдать.
- А почему своих не сдала? - прошептала Фаина побелевшими губами. - Ты представляешь, что там в детском доме происходит? Думаешь, там голода не было? А болезни всякие? А вдруг её там обижали?
- Мы навещали её, все хорошо с твоей дочкой... Ну были там пару раз карантины, поболела малость, но выжила ведь, живучая она у тебя.
- Где детдом этот?
- В райцентре, при бывшей барской усадьбе, - буркнул Иван. - Там все сироты с округи. Фаина, ты бы добро свое забрала, да за дочкой бы поехала.
Фаина поняла, что ей даже не предлагают на ночь остаться. Шура ушла в комнату и было слышно, как она открыла тяжелый сундук, что стоял в углу. Вскоре сестра Егора вышла, протянув ей узелок и маленькую железную шкатулочку с серьгами.
Фаина вырвала узелок, даже не взглянув на Шуру. Ноги сами вынесли её из этого дома, где она и её дочь были лишними. Вот так, прижимая к себе ношу, она шла пешком из родной деревни. Она чувствовала пустоту, словно не было прежней Фаины. Теперь она просто женщина с узелком. Дочь, и этот небольшой узел - всё, что осталось от её прежней жизни.
***
До райцентра Фаина добралась на попутной телеге. Заведующая детского дома, строгая женщина, на носу у которой сидели круглые очки , долго рылась в бумагах.
- Иванова Людмила Егоровна? Да, такая числится. Поступила в сентябре тридцать второго. Отец умер, мать осуждена. Вы ей кто?
- Мать я её, - выдохнула Фаина. - Я освободилась, вот моя справка. Я могу её забрать?
Заведующая скривилась, но кивнула.
Людочку привела нянечка. Фаина смотрела на девочку и сердце её переполняла нежность. Хоть и не узнавала она её, ведь Людочке и года не было, когда Фаину посадили, а теперь перед ней стоит пятилетняя девочка. Но глаза... У неё были отцовские глаза и ямочка на подбородке. Людочка стояла в сером казенном платьице, стриженая коротко, чтобы вши не завелись, и смотрела на Фаину с какой-то надеждой.
- Людочка... доченька... - Фаина опустилась на корточки и протянула руки к девочке. - Это я, мама твоя.
Девочка попятилась и спряталась за няньку, а та взяла её за руку и ласково произнесла:
- Ну чего ты, глупенькая? Чего за меня прячешься? Ты ж мамку свою все ждала, вот она, приехала за тобой.
Девочка на миг замерла, словно что-то обдумывая, а потом закричала:
- Мама! - и бросилась к Фаине...
****
Фая, попросившись на постой к пожилому кочегару в котельной, наутро встала и пошла на ярмарку, где продала свое платье и серьги, выручив денег ровно столько, чтобы купить билеты до Свердловска и немного еды на дорогу. А еще прикупила девочке платье. Поношенное, но лучше, чем казенное - было оно немного велико, но синее в белый горошек. Людочка улыбнулась, щупая мягкую ткань.
- Куда мы едем, мама? - спросила она, глядя на поезд, что приближался к перрону.
- К бабушке Лене, в большой город. Там у нас с тобой начнется новая жизнь.
Зайдя в вагон и сжимая узелок с одним платьем и дочкиными вещами, что ей дали в детском доме, она искренне в это верила.
Глава 2. Случайная встреча. ( Заключительная.)