Часть 3. «Грамота на заборе»
Случилось это в Петров день, когда мужикам вроде и праздник, а покос не ждёт. Петька Косой и Гришка Рябой — двоюродные братья, а хуже чужих — схлестнулись посреди улицы. Петька держал Гришку за ворот, Гришка Петьку — за чуб. Оба красные, злые, сбитые кулаками.
— Луг мой! — кричит Петька. — Дед умирая сказал: «До березы кривой!» Я при том был!
— Врёшь! — орёт Гришка. — Дед сказал: «До старого пня, что у ручья!» Мать моя слышала!
Разняли их мужики. Кто-то крикнул:
— К Илье ведите! Он рассудит.
И поволокли обоих — злых, запыхавшихся — к Ильиной избе.
Илья сидел на крыльце, чинил грабли. Увидел братьев, вздохнул, отложил молоток. Не торопился. Сначала велел подать ковш холодянки — обоим. Петька пил, давясь, Гришка расплескал половину.
— Напились? — спросил Илья. — Теперь говорите. Но по одному. Петька — начинай.
Петька выпалил про «ветлу кривую». Гришка — про «старый пень». Илья слушал, глаза прищурил, пальцем по усу водил. Потом полез в избу, вынес потёртую тетрадь в клеёнчатой обложке и огрызок карандаша — коротенький, в щепках, заточенный ножом на четыре грани.
— Рисуй, Петька, где твоя береза. Не словами — рукой.
Петька начертил кривое дерево у ручья.
— Рисуй, Гришка, твой пень.
Гришка нарисовал корявый квадрат.
Илья приложил тетрадь к колену, посмотрел на рисунки. Потом встал, прошёл шагов десять до забора, глянул на солнце — прикинул, где тень падает в этот час. Вернулся.
— Теперь, — сказал, — идём к старикам. Кто деда вашего помнит.
Собрали троих: деда Тимофея (ему было под девяносто), деда Антипа (тот ещё на барской запашке работал) и деда Фрола — тот с покойным дедом Петьки и Гришки в карты играл, проигрывал всегда, а дружбу не терял.
Старики почесали затылки. Тимофей сказал:
— Спорили ещё при жизни его. Так и не решили.
Антип крякнул:
— Дед ваш был хитрый. Мог одно сказать, а думать другое.
Фрол махнул рукой:
— Покойник любил загадки загадывать. Вот вам и загадка с того света.
Братья переглянулись — снова чуть не подрались. Гришка заорал:
— Я же говорил! Никто не помнит!
Петька в ответ:
— А ты помолчи, подлиза дедов!
Илья поднял руку. Тихо стало — мухи слышно.
Он постоял, потрогал ус, потом взял с земли острый колышек и подошёл к забору — старому, серому, в мху. И вывел на нём крупными печатными буквами — ровно, как в книге, только без чернил, одной силой нажима:
«ЛУГ ДО БЕРЕЗЫ — ПЕТЬКЕ. ОТ БЕРЕЗЫ ДО ПНЯ — ГРИШКЕ. А ПЕНЬ РАЗДЕЛИТЕ ПОПОЛАМ НА ДРОВА».
Потом повернулся к братьям, положил колышек на ладонь, как судейский жезл, и сказал — негромко, но так, что у стариков слёзы на глаза навернулись:
— Так и дед ваш рассудил бы. Не потому, что кто-то прав, кто-то виноват. А потому, что луг его был для обоих внуков. Не для одного. И спорить вам не из-за земли — из-за памяти. А память деда не терпит драк. Она терпит добро.
И вдруг добавил — уже тише, словно для себя:
— Я тут и судья, и адвокат ваш. Судья — чтобы правду найти. Адвокат — чтобы вас же от вас самих спасти. Потому что без мира вы — два дурака с одним покосом. А с миром — хозяева.
Петька с Гришкой переглянулись. У Петьки дрогнула губа. Гришка отвернулся, шмыгнул носом.
— И правда, — сказал Петька. — Чего мы не поделили?
— А чёрт его знает, — ответил Гришка. И протянул руку.
Помирились тут же. Обнялись. Дед Фрол прослезился, вытер глаза рукавом.
А забор с той надписью ещё год стоял. Деревенские ребятишки, когда мимо бегали, тыкали пальцами:
— Илюха написал! Гляди, буква «П» — как в книжке! А это «Е», а это «Н"!
И учились читать по Ильиной грамоте. А мужики, проходя мимо, снимали шапки.
— Вот так, — говорили, — настоящий суд. Не кулаком — пером. Не криком — совестью.
Илья же сидел на крыльце, дотачивал грабли, и улыбался в усы. Потому что знал: правда, выцарапанная колышком на старом заборе, крепче иной подписи на гербовой бумаге.
А вечером мать Марфа подала ужин, спросила:
— Сынок, а откуда ты слово «адвокат» знаешь? В деревне-то никто такого не слыхивал.
Илья отложил ложку, глянул на полку с книгами:
— Там, мам. Всё там. Умные люди пишут: «Закон суров, но это закон». А я добавлю: «И совесть суровее, потому что своя». Адвокат — он не для денег. Он для того, чтобы правда не плакала в углу.
Мать перекрестилась, прошептала:
— Ох, сынок, не жилец ты на этой земле. Слишком много знаешь. И слишком ровно сердце держишь.
Илья не ответил. Только добавил в плошку масла, подвинул лучину поближе — и раскрыл книгу.
А надпись на заборе выцвела только к следующему Петрову дню. Но мужики её наизусть помнили. И детям пересказывали.
Как притчу.
Как завет.
(продолжение следует)