В ночь перед первым рабочим днем Олег не сомкнул глаз. Ворочался на диване. Кудаблин недовольно отодвигался от Олега подальше или уходил, подергивая хвостом. “Сам не спишь, - всем видом сообщал кот, - и другим, нормальным существам, спать не даешь. Пороть бы тебя - да некому”.
Олег курил, читал старый журнал “Человек и закон”. Стопку журналов он приволок от баб Гали. Номер был таким древним, что увидел свет еще до рождения Поедова. Статья увлекла. Посланцы Амундсена, следовавшие к острову Диксон для отправки почты путешественника, исчезли в ходе тысячекилометрового похода. Один из них пропал без вести, а останки второго, предположительно Тессема, были обнаружены.
Олег представил себе этих посланцев. В условиях полярной ночи, бури и при сорокаградусном морозе шли они к Диксону. Потеря напарника, одинокие блуждания Тессема в темноте. И как досадно: до станции - а он уже мог наблюдать ее огни - оставалось всего-то три километра! Но - не добрался. Пятьдесят лет ученые и криминалисты ломали головы - кому из пропавших моряков принадлежит найденная могила.
Мысли от Тессема перешли на пропавшую мать. А найдут ли ее? Ведь бывает так, что людей не находят вообще. Никогда. Мать - не Тессем и не Кнутсен. Она не носит важной для науки почты, а носит синяки и бутылки с "топливом для жизни".
Нужно идти в милицию. Шевелить! Нужно, да. Они, скорее всего, и не ищут. Подумаешь: неблагополучная тетка не появляется дома месяц. Каждого неблагополучно искать никаких людей в форме не хватит.
В начале пятого Олег плелся по темной улице, вдыхая запах мокрых листьев. Фонари горели через один. Пробежала одинокая и испуганная собака. Она бежала как-то боком. Собаку стало жаль. С такими бесхозными и жалкими шавками он всегда ощущал какое-то внутреннее родство. Вдалеке слышались смех и крики.
Ночь без сна давала о себе знать: знобило и немного кружилась голова.
- Раздевайся, - скомандовала ему давешняя женщина в колпаке. - Халат вон там, на крючке. Не проспал - и молодец. Звать меня Ольга Борисовна.
Халат оказался велик, рукава свисали ниже пальцев. Полы халата - ниже колен. Ольга Борисовна посмотрела, крякнула, подкатала ему рукава.
- Худой, - повторила она вчерашнее. - Ладно. Пошли, покажу, чего делать. слушать меня - безукоснительно.
Две печи гудели, разогреваясь. Столы из нержавейки блестели под лампами дневного света. На стеллажах - противни, формы, миски. В углу - мешки с мукой.
- Опара. Подошла уже. Сейчас будем тесто месить.
Пекарь включила тестомес. Машина загудела, задрожала. Ольг Борисовна сыпала муку, лила воду, добавляла соль, сахар, дрожжи - быстро и уверенно, без всяких рецептов, на глаз. Олег стоял рядом и пытался запомнить.
- Не зыркай, - сказала она, не оборачиваясь. - Учиться будешь с завтрашнего дня. Сегодня просто смотри и делай чего укажу.
Первый час он просто таскал. Противни - с места на место. Мешки с мукой - из одного угла в другой. Воду - в баках, тяжелых, неудобных. Руки болели, майка и халат промокли.
- Теперь тесто делить, - сказала Ольга Борисовна, когда большая густая масса подошла. - Иди сюда. Смотри.
Она отрезала кусок теста большим ножом, взвесила на весах - ровно килограмм. Скатала шар, положила его в смазанную форму.
- Теперь ты.
Олег взял нож. Отрезал. Кусок получился кривой, неровный. Он попытался скатать шар - тесто липло к рукам, расползалось, не слушалось. Олег краснел, еще больше потел, злился на себя. С пятой попытки - получилось.
- Пойдет, - буркнула пекарь, тряхнув колпаком на голове. - С первого раза у меня вообще никто не делал. Будешь стараться - научишься.
К обеду Олег чувствовал себя выжатым. Спина болела, руки гудели, перед глазами плыли противные противни. Но в пекарне уже пахло свежим хлебом. Первый замес пошел в печь. Ольга Борисовна достала пробу, отломила горбушку, протянула Олегу.
- Ешь. Силы нужны. Такие задохлики разве могут работать физически? Таким только сникерсы продавать. Или - кто поумнее задохлик - в офисе бездельничать.
Хлеб был горячим, с хрустящей корочкой, мягким внутри. Олег жевал и чувствовал, как тепло разливается по телу. И появилось странное чувство - гордость за себя. Он не спал, не ел нормально, болят руки, трещит спина, но этот хлеб… он сделал его. Не сам, но помогал.
- Ну, - спросила пекарь, когда он доедал вторую горбушку. - Не передумал?
- Нет, - сказал Олег. - Не передумал.
- Тогда завтра к пяти. Не опаздывай мне! А сейчас - формы мой.
И он мыл формы - в трех водах, до скрипа. Мыл пол.
Из подвала вышел - как из темницы орел молодой.
Солнце стояло высоко, слепило глаза. Город шумел, жил своей обычной жизнью. А Олег шел по улице и улыбался. Дурацкой, счастливой, детской улыбкой. И было плевать, что прохожие оглядываются. Он, Олег Поедов, помощник пекаря. Тестомес, да. И гордится этим.
Вечером Олег позвонил бабушке.
- Я работу нашел. В пекарню устроился.
Баб Галя помолчала. Потом сказала недоверчиво:
- В пекарню? Это ту, что в подвале? У поликлиники?
- Да.
- И сколько платят?
- Пока не знаю. Испытательный срок.
Про то, что его не трудоустроили, предпочел промолчать. И про обещанное вознаграждение в семь тыщ - тоже.
- Ну-ну, - сказала бабушка. - Смотри, не обмишурили бы тебя там. Платить-то частники совсем не хотят. У тети Маши, библиотекаря нашего...Помнишь тетю Машу-то? Дочка ее, значит, в магазин устроилась. Так ей таких долгов понасчитали - еле ноги унесла. И не заплатили ни копейки, конечно, а она месяц там горбатилась. Ящики да мешки таскала. А тебя надуть - как палец об асфальт. "Не знаю, испытательный срок". Как не знаешь-то?! Другой бы сначала выспросил все - как следует. А ты - телок. "Не знаааю".
Олег не обиделся. Он знал: бабушка боится. Боится поверить, что он наконец взялся за ум. Сам он боялся того, что бабушка начнет отговаривать, дальше пугать карьерным опытом дочки тети Маши.
Зашел в магазин, купил пачку сигарет - самых дешевых, на последние бабкины деньги. “Последний раз, - подумал он. - Больше не возьму. Пусть не думает”.
Дома Олег устало рухнул на диван, взял кота на колени и долго гладил его, слушая, как тот урчит.
- Кудаблин, - сказал он тихо. - А у меня получится. Я теперь знаю. И не обмишурит меня никто. Вот увидишь.
Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на хозяина и снова зажмурился.
Уснул Олег сидя, с Кудаблином на руках. Ему снилось липкое тесто.
В воскресенье, когда Олег, честно отработав (спина и руки по-прежнему болели нещадно), устраивался дома спать, его телефон запиликал рингтоном из "Бригады".
Женя. А он ведь и забыл о ней!
- Так что, - спросила Женя, - подскочишь? Мы давно приехали. С Веркой по магазинам прошвырнулись. Ничего не купили и ждем тебя. Приходи? Чего ты там шепчешь? Говори громче! Ты что, спишь?! Нормально. Он спит. Детское еще время!
В голове стремительно промелькнуло: не ходить! Соврать про болезнь, про внезапную работу, про баб Галю, которой срочно понадобилась его помощь. Он открыл рот.
- Олег, - попросила вдруг Женя как-то грустно, - мы тебя ждем. Приходи к кинотеатру, к “Космосу”. Тебе не далеко ехать?
И он закрыл рот. И не стал врать. А натянул джинсы и свитер, куртку, дыру на рукаве которой он так и не зашил. Из дырки торчал желтоватый синтепон.
Глянул на себя в зеркало. Глаза красные - как у белочки из анекдота. Волосы торчат. Еще и синтепон.
Гулять с девчонками? Он? Девятнадцатилетний недомерок, который боится собственной тени? Который ни разу даже не целовался ни с кем? А вдруг встретятся бывшие одноклассники? Увидят, как он топает с двумя девицами, и начнут.
“И что? - вдруг спросил он сам себя. - Начнут ржать? А ты им в морду дай. Или хотя бы попробуй. В конце концов, не в школе уже. Да и плевать”.
Олег запер дверь и быстро побежал по ступеням.
“Смотришься - закачаешься, - прокомментировал дядя Игорь. - Чучелище огородное. Беги, ага, девки заждались. Что там за девицы, если на такое сокровище позарились? Можем себе представить".
У кинотеатра “Космос” стояли две девушки. Женю он узнал издалека - в куртке ядовито-розового цвета, с шипастым рюкзаком за спиной. А рядом с ней...
Олег споткнулся на ровном месте. Рядом с Женей стояла Вик. С той самой фотографии. Светлые волосы до плеч, лицо с острым подбородком, глаза светлые. Хорошие глаза, самые лучшие.
- Олег! - Женя замахала рукой. - Иди давай, не стесняйся. Это Вера. Вера, это Олег. Тот самый, про которого я рассказывала.
Вера улыбнулась. И сразу перестала быть похожей на Вик. У той улыбка была широкая, белозубая. А у Веры - стеснительная. И между передних зубов - щербинка.
- Я не стесня… - начал Олег, но запнулся. Голос сел на полуслове. - Привет.
Они пошли вдоль улицы Ленина. Женя говорила без умолку - про педучилище, про то, как они с Верой сбежали с последней пары, потому что препод по психологии оказался “муд…ком редкой масти”. Вера молчала.
Олег забыл про возможных одноклассников. Он шел рядом с Женей - густо залитый краской. И прятал драный рукав в кармане. Шел и стыдился старых кроссовок, косматости и того, что он - Поедов Олег. Собственной персоной.
Прогулявшись, они вернулись к кинотеатру. На афише значился фильм “Копы в запасе”. В зале было темно, пахло попкорном, духами и потом. Он сел рядом с Верой.
В то, что происходило на экране, вникал мало. Лишь когда в зале начинали гоготать - усмехался. Украдкой поглядывал на профиль Веры, подсвеченный мерцающим светом. Косился на коленку, обтянутую синими джинсами. Сердце колотилось где-то в районе горла, мешало дышать.
“Влюбился наш болезный, - констатировал дядя Игорь с брезгливым сочувствием. - Булочник и его булочница. Чудо природы. Заморыш вышел на тропу половой любви. Не обмишурься”.
А потом Олег провожал Женьку и Веру к какой-то родне, где те собирались переночевать. Район был дальним, у кладбище, где сплошной частный сектор. В темноте было проще - не видно ни красных щек, ни кроссовок, ни синтепона. Олег осмелел - не молчал, а шутил по-дурацки - про кладбища и тому подобное. Глупые шутки - так только дети друг друга в лагере пугают.
- Не пропадай, - сказала на прощание Женя, - звони! А хочешь - в Крошев приезжай! Еще погуляем.
А Вера ничего не сказала - только махнула рукой и опустила глаза.
Олег пошел домой пешком - не хотелось ждать автобуса. Хотелось идти вот так - в ночи и одному. Дышать полной грудью. Вдыхать холодный воздух, просто жить. От усталости не осталось и следа.
Он шел и улыбался - вспоминал Веру, как она махнула ему рукой, как взяла под руку - на темной лестнице кинотеатра. И смутилась потом - отодвинулась, пошла быстрее. Может, ей стало неудобно, что она выше Олега? Выше, ну и что? Какие-то сантиметры! Что значит, в конце концов, этот рост? Вон, посланцы Амундсена, к примеру. Метр шестьдесят! И это не мешало им быть отважными моряками, их любили женщины. Один-то с кольцом не расставался. “От Паулины”, жены, то есть.
“Амундсен нашелся, - хихикнул дядя Игорь. - посмотрите-ка на него. Ты сначала чего-то в жизни достигни, а потом рот разевай на девок. У такой Веры пацанов - куча. И все тебя получше”.