Предыдущая часть:
Алиса пронзительно, истерично взвизгнула и выронила папку из рук. Листы с фальшивыми контрактами и подписями Дмитрия веером разлетелись по дорогому персидскому ковру, словно осенние листья. Дмитрий вскочил с кресла, побледнев как мел, и вцепился руками в край стола, боясь упасть.
— В чём, собственно, дело? — закричал он, пытаясь придать своему голосу остатки былой уверенности и достоинства. — Вы хоть представляете, с кем вы имеете дело? Кто я такой? Я заместитель самого генерального директора, между прочим! Я буду жаловаться лично Олегу Ивановичу Морозову!
— Можете не утруждаться, гражданин Соколов, — холодно, с ледяной усмешкой произнёс следователь, подходя к столу и демонстративно поправляя удостоверение. — Вы теперь сможете пожаловаться разве что только на нары в камере предварительного заключения. Вы задержаны по обвинению в мошенничестве в особо крупных размерах, в уклонении от уплаты налогов и в незаконном выводе капиталов за рубеж.
— В каком ещё мошенничестве? — голос Дмитрия сорвался на фальцет. — Я ничего не выводил, понятия не имею, о чём вы говорите! Это какая-то чудовищная ошибка! Алиса, скажи им, что это ошибка! — он в отчаянии обернулся к своей невесте, ища у неё поддержки.
Но Алиса уже стояла у стены, прижатая к ней лицом, пока сотрудница в погонах профессионально, с хрустом застёгивала на её тонких, изящных запястьях холодные стальные наручники.
— Заткнись, дурак! — злобно, с ненавистью зашипела Алиса, извиваясь, как змея. — Это всё ты! Твои дурацкие подписи! Ты всё испортил, кретин!
— Мои подписи? Но ты же сама мне их принесла, ты сказала… — Дмитрий ошарашенно, непонимающе уставился на разбросанные по полу бумаги, и только сейчас до него начал доходить весь ужас и масштаб той ловушки, в которую он так глупо попался. Оказывается, на его имя были оформлены фиктивные кредиты на миллиарды рублей, и все реальные деньги, выведенные из компании, давно уже были переведены на скрытые, тайные счета Морозова. Он оказался просто дешёвой пешкой, мальчиком для битья, «стрелочником», на которого повесят всех собак.
— Руки за спину, не дёргаться! — жёстко распорядился следователь, и оперативники ловко скрутили Дмитрия.
В это же самое время, в комфортабельном ВИП-зале международного аэропорта, Олег Иванович Морозов, одетый в безупречный дорогой костюм, нервно поглядывал на свои золотые часы, то и дело вытирая платком вспотевший лоб. Его личный самолёт уже заправляли и готовили к вылету в страну, с которой у России нет договора об экстрадиции.
— Ваш паспорт и посадочный талон, Олег Иванович, — любезно, с дежурной улыбкой произнесла симпатичная девушка за стойкой регистрации.
— Давайте побыстрее, у меня самолёт ждёт, — нетерпеливо, грубо проворчал Морозов, протягивая дрожащую руку за документами.
И в этот самый момент на его плечо легла тяжёлая, стальная рука.
— Посадка, увы, закончена, Олег Иванович. Ваш рейс, к сожалению, отменён, — раздался спокойный, уверенный голос за спиной.
Морозов резко, как ужаленный, обернулся. Перед ним стоял наряд полиции, а чуть позади, за их спинами, стояла женщина, черты лица которой он не видел уже много-много лет, но узнал бы из тысячи.
— Соня… — выдохнул он, не веря своим глазам, и его лицо мгновенно потеряло всякий цвет. — Ты? Какими судьбами?
— Я, Олег, собственной персоной, — спокойно, без тени эмоций ответила Софья Сергеевна. — Далеко это ты собрался, голубчик? А как же твоя империя, твоё великое дело жизни?
— Это ты всё подстроила, старая стерва! — зарычал Морозов, пытаясь вырваться, но оперативники уже профессионально, с хрустом заломили его руки за спину и надели наручники. — Я вас всех уничтожу! Мои адвокаты вас с потрохами съедят, в порошок сотрут!
— Твои адвокаты, Олег, уже дают показания против тебя, им теперь не до тебя, — раздался знакомый голос.
Из-за спины матери вышел Пётр. Он смотрел на своего отца в упор, с нескрываемым, глубоким презрением и брезгливостью.
— Благодаря информации, которую долгие годы собирала моя мама, мы перекрыли все твои счета и каналы вывода денег, — жёстко, чеканя каждое слово, произнёс он. — Так что твоя игра, папаша, окончательно и бесповоротно закончена.
Морозова, брызжущего слюной и сыплющего проклятиями, увели. Великая, фальшивая империя обмана, мошенничества и подлогов рухнула в одночасье, как карточный домик.
Судебный процесс, начавшийся через несколько месяцев, был долгим, громким и скандальным. О нём писали во всех газетах и показывали по всем телеканалам. Дмитрий оказался в следственном изоляторе, в одной камере с мелкими ворами и уголовниками. Ему грозил огромный, реальный срок. Тем временем полиция и прокуратура наложили арест на всё его имущество: шикарные машины, банковские счета, часы — даже та скромная двухкомнатная квартира, в которой он когда-то жил с Верой и которую они так долго выплачивали, была конфискована государством за неуплату налогов.
Вера всё это время продолжала работать в клинике. Пётр был рядом с ней каждый день, заботливый, нежный, надёжный. Он оберегал её от назойливых, вездесущих журналистов, которые пытались взять интервью у «жены знаменитого афериста» и выведать подробности их личной жизни.
— Вера, ну зачем тебе туда идти, на это оглашение приговора? — уговаривал её Пётр, когда они сидели в гостиной её маленькой, съёмной квартирки. — Это же лишний, ненужный стресс, ты опять расстроишься.
— Я должна пойти, Пётр, — тихо, но твёрдо ответила Вера. — Мне нужно поставить в этой истории жирную точку, закрыть гештальт, понимаешь? Несмотря на все унижения и боль, которые он мне причинил, мне его даже по-человечески жаль. Он ведь сам всё разрушил, по собственной глупости и жадности.
В зале суда, куда Вера пришла вместе с Петром, было не протолкнуться от народа, журналистов и просто любопытствующих. В просторной, прозрачной клетке для подсудимых сидели трое: понурый, ссутулившийся, постаревший лет на десять Олег Иванович Морозов, заплаканная, осунувшаяся, без привычного макияжа Алиса, которая казалась просто испуганной девчонкой, и Дмитрий. Он выглядел как тень самого себя — бледный, осунувшийся, с потухшим взглядом и нервно подёргивающимся глазом. От его былого лоска, самодовольства и напыщенности не осталось и следа.
Судья, пожилой мужчина в строгой мантии, монотонным, ледяным голосом зачитывал приговор, который длился почти час.
— Суд, изучив все материалы дела и заслушав показания свидетелей, постановил: признать Морозова Олега Ивановича виновным по всем предъявленным ему статьям обвинения, включая мошенничество в особо крупном размере, организацию покушения на убийство и создание преступного сообщества, и назначить ему наказание в виде пятнадцати лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима, — отчеканил судья, и его голос эхом разнёсся по залу.
По залу прокатился сдержанный, но явный гул голосов. Морозов медленно, тяжело закрыл лицо руками и низко опустил голову, сгорбившись ещё больше.
— Морозову Алису Олеговну, — продолжил судья, — признать соучастницей преступления, пособницей в мошенничестве, и назначить наказание в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима.
Девушка зашлась в истерике, громко, навзрыд закричала, уцепившись руками за прутья решётки, и её пришлось успокаивать конвоирам.
— Соколова Дмитрия Павловича, — голос судьи стал чуть мягче, — признать виновным в пособничестве мошенничеству и в служебной халатности, повлекшей тяжкие последствия. Однако, учитывая его активное сотрудничество со следствием, полное раскаяние в содеянном и отсутствие прямого умысла, суд постановил назначить ему наказание в виде трёх лет лишения свободы условно, с испытательным сроком в два года. Освободить Соколова Д.П. из-под стражи немедленно, в зале суда.
Дмитрий рухнул на деревянную скамью, стоящую в клетке, и обеими руками обхватил голову, содрогаясь всем телом. Он был свободен, он избежал реальной тюрьмы, но у него не осталось абсолютно ничего — ни работы, ни денег, ни репутации, ни даже крыши над головой.
Через час он вышел из тяжёлых, дубовых дверей здания суда на свежий, холодный осенний воздух — жалкий, помятый, в несвежей, мятой рубашке и дешёвых джинсах. Осенний, пронизывающий ветер пробирал его до самых костей. Ему некуда было идти, не к кому было вернуться — Алиса была арестована, друзья отвернулись, а знакомые только пожимали плечами. И в этот самый момент Дмитрий поднял свои мутные, заплаканные глаза и вдруг увидел её.
Вера стояла в стороне, у чёрной кованой ограды, в окружении редких прохожих. На ней было элегантное, красивое бежевое пальто, которое очень шло к её цвету волос, волосы были аккуратно, со вкусом уложены в мягкую причёску. Она заметно постройнела за последние месяцы, в её фигуре появилась женственная лёгкость, и она выглядела невероятно умиротворённой, спокойной и счастливой. А рядом с ней стоял Пётр, который заботливо, по-хозяйски обнимал её за талию, будто защищая от всего окружающего мира.
Дмитрия пронзила невыносимая, острая боль в груди, такая сильная, что он чуть не застонал. Только сейчас, потеряв буквально всё, оказавшись на дне, он вдруг с ужасающей ясностью понял, какого ангела он предал, какую чистую, искреннюю, бескорыстную любовь он променял на дешёвый блеск фальшивых бриллиантов и пустые, ничего не значащие обещания.
— Вера! — хрипло, отчаянно крикнул он и, спотыкаясь, почти бегом бросился к ней, расталкивая прохожих локтями.
Пётр инстинктивно, как настоящий мужчина, заслонил Веру собой, встав между ней и бывшим мужем, но Вера мягко, но твёрдо отодвинула его руку и сделала один шаг навстречу Дмитрию. Она не боялась его, в её глазах не было ни страха, ни злобы. Дмитрий подбежал к ней и, не обращая ни малейшего внимания на прохожих, которые на них оглядывались, схватил её за руку и сжал в своих влажных, дрожащих ладонях.
— Прости меня, Верочка, умоляю, прости! — забормотал он, глотая слёзы и слова. — Я был таким слепым идиотом, таким ничтожеством! Эта гадина Алиса и её отец просто околдовали меня, заморочили голову. Я вообще ничего не соображал, ничего не понимал!
— Дмитрий, перестань, пожалуйста, люди же смотрят, — спокойно, без капли гнева или презрения, произнесла Вера, глядя на него спокойными, ясными глазами.
— Да плевать мне на всех этих людей! — выкрикнул он, сжимая её руку ещё крепче. — Верушка, умоляю тебя, у меня не осталось никого, ни одной живой души, и ничего нет — ни кола ни двора! Давай начнём всё сначала, с чистого листа, прошу тебя! Я найду нормальную, честную работу, я буду носить тебя на руках, я всё осознал, всё понял до самой глубины души. Мы же семья, мы же муж и жена!
Вера смотрела на бывшего мужа спокойным, изучающим взглядом, и в её сердце больше не было ни капли любви, ни капли ненависти, ни даже обиды. Только глубокая, щемящая, всепрощающая жалость к этому сломленному, потерянному, одинокому человеку, который сам себя загнал в угол.
— Семья, Дима, это когда люди поддерживают друг друга в беде и в радости, — тихо, но твёрдо сказала она. — А не когда муж выгоняет жену на улицу среди ночи, потому что ему захотелось денег и молодой любовницы. Когда ты меня унижал, оскорблял, топтал моё достоинство, а потом ещё и изменял мне за стенкой, ты прекрасно всё осознавал, поверь мне. Не надо себя обманывать.
— Это было какое-то безумие, наваждение, дурман! Но я обещаю, я изменюсь, я стану другим человеком! — горячо, с надеждой зашептал Дмитрий.
Вера медленно, без резкости, покачала головой из стороны в сторону.
— Предавший однажды, Дима, предаст и дважды, и трижды, — произнесла она с печальной, но твёрдой уверенностью. — Люди не меняются так быстро. Ты не изменишься, потому что на самом деле ты любишь только себя. И ничего, кроме себя.
Она мягко, но решительно освободила свою руку из его цепких пальцев и сделала шаг назад, возвращаясь под надёжную, крепкую защиту руки Петра, который молча, но очень красочно положил ей руку на плечо, демонстрируя своё право на неё.
— Всё, Дима, наша история закончена, — подвела черту Вера. — Прощай. Я искренне желаю тебе, чтобы у тебя получилось построить свою жизнь заново, с нуля. Но уже без меня.
Она повернулась к нему спиной и пошла прочь — по широкой, залитой холодным, но ярким осенним солнцем аллее, вместе с Петром, который бережно поддерживал её под локоть, навстречу своей новой, настоящей, долгожданной жизни. Она не обернулась ни разу. Дмитрий так и остался стоять на коленях посреди мокрой, грязной лужи, уставившись им вслед, и тихо, жалобно выл, раскачиваясь из стороны в сторону, от собственного бессилия, от осознания невосполнимой потери, которую он сам же и организовал.
Прошло время. Пётр, как настоящий врач и просто любящий мужчина, взялся за здоровье Веры со всей своей профессиональной педантичностью и огромной, безграничной любовью.
— Ты прекрасна в любом весе и в любом возрасте, — говорил он ей ласково, когда они вместе гуляли по осеннему парку, шурша опавшей листвой. — Но я хочу, чтобы ты была прежде всего здорова, чтобы твоё сердце работало как часы, без перебоев. Чтобы мы с тобой прожили вместе долгую, счастливую жизнь, до самой старости.
Он разработал для неё индивидуальный, щадящий комплекс специальных упражнений. Каждое утро они вместе, несмотря ни на какую погоду, бегали трусцой в парке, а по вечерам ходили в бассейн, который находился рядом с их новым домом. Пётр сам, с любовью, следил за её питанием, готовя полезные, питательные и невероятно вкусные блюда, открывая для неё мир здоровой, но не пресной еды. Эта искренняя поддержка и каждодневная, ненавязчивая забота любимого человека сотворили с Верой настоящее чудо. Она не только избавилась от лишнего веса, который копился годами, обретя красивые, женственные, плавные формы, но и расцвела изнутри, как поздний, но очень красивый цветок. Глаза её снова сияли, в них появился живой, радостный блеск, а на лице постоянно играла счастливая, спокойная улыбка.
Вскоре они поженились. Скромная, трогательная церемония прошла в уютном загородном ресторане, в кругу самых близких и верных друзей. Вера была в струящемся, воздушном белом платье, которое ей невероятно шло, и выглядела в нём как настоящая королева. Когда Пётр надевал ей на палец обручальное кольцо, он тихо, но очень проникновенно прошептал ей на ухо:
— Я искал тебя всю свою жизнь, Вера. И наконец нашёл.
Они купили большой, светлый, полный воздуха дом за городом, с большим садом и верандой. В этом уютном доме нашлось тёплое местечко для всех. Мама Петра, Софья Сергеевна, за это время очень сильно сблизилась с Михаилом Григорьевичем. Бизнесмен, который полностью восстановился после той страшной операции и предательства, благодаря стараниям Петра и душевной теплоте, заботе Веры, вновь обрёл смысл жизни и радость каждого дня.
— Софья, позвольте мне заботиться о вас, — сказал он ей однажды тихим, тёплым вечером, когда они сидели вдвоём на уютной террасе их нового дома, любуясь закатом. — Мы оба с вами, Соня, очень много пережили из-за этого подлеца Морозова, но мне почему-то кажется, что сама жизнь подарила нам второй шанс, чтобы мы не были одинокими.
Софья Сергеевна, тронутая до глубины души, смущённо, но счастливо улыбнулась и молча, без лишних слов, вложила свою руку в его большую, надёжную ладонь. С тех пор они жили вместе с молодыми в мире, любви и абсолютном согласии, помогая друг другу и радуясь каждому новому дню.
Вера больше не работала бухгалтером и не мыла чужие полы. На деньги, которые Михаил Григорьевич выделил ей в качестве искренней, огромной благодарности за спасённую жизнь, она открыла свой небольшой, но очень душевный цветочный магазин. Но помимо продажи свежих, ароматных цветов, она выставила на витрине и свои домики из папье-маше, которые неожиданно стали пользоваться невероятной популярностью у покупателей. Люди специально приезжали в её магазин со всего города, только чтобы купить эти маленькие, хрупкие шедевры, в которые была вложена вся её чистая, добрая душа.
А следующей весной большой, светлый дом наполнился звонким, заливистым детским смехом. У Веры и Петра родился прекрасный, здоровый, крепкий малыш, которого они в знак благодарности назвали в честь Михаила Григорьевича — Мишей. Когда Вера впервые взяла своего новорождённого сына на руки, слёзы безграничного счастья и умиления тихо покатились по её щекам. Пётр же, сияя от гордости и любви, бесконечно целовал её тонкие пальцы, благодаря судьбу за это чудо.
Ну а судьба Дмитрия Соколова оказалась совсем не такой радужной и завидной. Из-за громкого уголовного скандала, условного срока и дурной, липкой славы, которая тянулась за ним хвостом, его не брали ни на одну приличную, нормальную работу.
— Кому сейчас нужен менеджер, замешанный в финансовых махинациях и воровавший миллионы? — с горечью думал он, обходя десятки отделов кадров.
В итоге, отчаявшись и сменив десяток дешёвых, съёмных углов в криминальных районах, он был вынужден согласиться на единственное, что ему оставалось — устроиться простым, чернорабочим грузчиком на крупный оптовый продуктовый рынок.
Стоял промозглый, противный ноябрьский день. Дмитрий, в грязной, промасленной спецовке, с натянутой на самые уши драной шапкой-ушанкой, согнувшись в три погибели, тащил на своей больной, ноющей спине тяжеленный, пятидесятикилограммовый мешок картошки. Спина дико болела, руки огрубели, покрылись мозолями и трещинами, а ноги гудели от усталости.
— Соколов, ты чего там еле ползаешь, как черепаха?! — заорал на него толстый, красномордый хозяин овощной точки, высунувшись из своей будки. — Давай быстрее шевелись, мать твою! Машина на холоде стоит, стынет, штраф за простой выпишу из твоей же зарплаты!
— Иду я, иду, — покорно, без единой эмоции пробормотал Дмитрий, сгибаясь под тяжестью проклятого мешка.
Сбросив ношу в промёрзший кузов грузовика, он прислонился спиной к холодному, обледенелому борту, чтобы перевести дух и вытереть солёный пот со лба. И в этот момент мимо него, по чистому тротуару, прошла счастливая, красивая пара. Мужчина в дорогом кожаном пальто бережно, любовно поддерживал под локоть свою молодую, элегантную жену с округлившимся животиком и о чём-то весело, заливисто с ней смеялся. Дмитрий проводил их долгим, тяжелым взглядом, и по его грязному, небритому, преждевременно состарившемуся лицу медленно, одна за другой, потекли злые, горькие, бессильные слёзы. Каждый день, надрывая свою спину на холоде и в грязи, он вспоминал свою тихую, уютную, безвозвратно утерянную прежнюю жизнь. Вспоминал запах свежеиспечённого яблочного пирога на кухне, робкую, застенчивую улыбку Веры, её удивительные, смешные домики из картона, в которые она вкладывала всю свою душу, и ту безусловную, безграничную любовь, которую он сам, своими же руками, втоптал в грязь ради иллюзорного, фальшивого величия. Погнавшись за фальшивым, холодным золотом, он навсегда потерял свой настоящий, единственный в мире бриллиант.