первая часть
Миша не выдержал:
— Что происходит? Ты не имеешь права так себя вести.
Лена искренне удивилась:
— Почему?
— Потому что мы живём вместе.
— Ну и что? Это ничего не значит. Сегодня вместе, завтра не вместе.
Миша едва не захлебнулся от ярости:
— Что значит «сегодня вместе, завтра не вместе»? Или ты намекаешь, что нам надо пожениться? Так не могу я пока. Я официально ещё женат.
Лена расхохоталась:
— За тебя — замуж? Только такая дурочка, как твоя Аня, могла выйти за такого, как ты. Ты неудачник. Сколько ни пыжься — обычный индюк. Самомнения куча, гордиться нечем. Средняя квартирка, средний доход. Ну и вишенка: выйти замуж за человека, который среди ночи выгнал беременную жену… Это мозгов совсем не иметь.
— Но это же ты… — растерялся Миша.
— Что я? — прищурилась она. — Ты хочешь свалить на меня свой груз?
— Но если каждый второй скажет мне выгнать жену, я же не буду…
— Вот именно, — перебила Лена. — Значит, выгнал ты. Сам.
Вскоре она ушла. А Миша встретил Виталика. Только после того разговора понял: быть идиотом можно долго и искренне — и даже этого не замечать.
Год ушёл на то, чтобы решиться пересдать анализы. Конечно, всё оказалось в порядке. Уже тогда он понимал, что совершил не просто ошибку, а подлость. С детьми у него проблем не было. Значит, Аня носила его ребёнка.
В годовщину свадьбы Миша сидел дома и пил. Что ещё оставалось? Бизнес встал. Он хотел расшириться, нужны были деньги. Послушал «совета» нового знакомого из бара, полез играть и проигрался так, что теперь страшно было на улицу выходить. Квартиру придётся продавать. Но сначала — получить бумаги, что Аня официально считается погибшей. Срок вышел, она же была прописана в этой квартире.
Он откинулся в кресле, но в кармане зазвонил телефон.
— Да, — буркнул он.
— Ты чего, не понял? — глухо спросили на том конце. — У тебя три дня, чтобы вернуть долг. А ты сидишь и пьёшь. Никаких отсрочек не будет.
Связь оборвалась. Мишу скрутило так, что его вывернуло в ванной. Приняв душ, он оделся, взял документы и пошёл в полицию.
«Наверное, отсюда и надо начинать…»
Через полчаса хождения по коридорам он оказался в кабинете у строгой девушки в гражданском.
— Значит, вы хотите, чтобы вашу жену признали погибшей? — уточнила она.
— Да. Шесть лет же прошло.
Она быстро застучала по клавишам:
— Не понимаю… А почему вы решили, что ваша жена погибла?
— Ну как… Шесть лет…
— Я понимаю, но… — она посмотрела на экран, потом взяла трубку и с кем-то резко поговорила. Миша сквозь гул в голове уловил, как она отчитывает кого-то за то, что не передали важную информацию.
Наконец, она положила трубку:
— Ваша жена жива. Вот адрес. Если хотите развестись или выписать её — теперь сами всё решайте.
Миша вышел и буквально рухнул на лавку.
«Жива… Как так?»
Он ничего не понимал. Через три часа уже выезжал на машине из города. Город, где жила теперь его Аня, находился в шестистах километрах. Он даже не знал, что будет делать. Аня, не подавшая за столько лет ни единого сигнала, вряд ли обрадуется. Да и он, по правде, не был уверен, что хочет длинного разговора. Вдруг вздумает заявить на него.
Хотя… чем дальше он отъезжал,
Миша стало совсем не по себе.
— А тебе так сложно было не выгонять меня беременную среди ночи? — спокойно спросила Аня. — Тогда это тебе не показалось сложным.
Он открыл рот, но слов не нашёл.
— Знаешь, — продолжила она, — я много раз думала: найти бы тебя, посмотреть в глаза, отомстить. А потом поняла — ты и мести не стоишь. Лучше пусть жизнь сама занимается такими, как ты.
Миша сглотнул:
— Аня… Мне нужны только подписи. Мне… квартиру надо продать.
— Денег срочно захотелось? — прищурилась она. — Не хватает на развлечения? Или просто проигрался?
Он дёрнулся, и этого ей хватило.
— Так и знала, — бросила Аня. — Так вот, Миша: жить тебе теперь придётся, как я когда-то. В долгах, в страхе, с ощущением, что почва под ногами уходит. Только ты хоть сам до этого дошёл. А я тогда была беременна и стояла с чемоданом под подъездом.
Она посмотрела на Андрюшу, мельком — на живот, где шевелился второй ребёнок, и снова на Мишу:
— И да, твой сын первые годы жизни провёл в детдоме. Ты это учти, когда будешь ныть, что жизнь к тебе несправедлива.
Он тихо спросил:
— Ты… не простишь?
Аня чуть усмехнулась:
— Проси Бога ради, Миша, но не ждёшь же ты, что я скажу: «Ну, с кем не бывает»? Я жива, у меня есть сын, у меня есть муж. Настоящий. И у меня больше нет ни одного повода даже злиться на тебя. Только один вывод: в моей жизни тебя больше нет.
Она взяла со стола бумаги, мельком глянула:
— Это копии. Настоящие документы на квартиру давно переписаны. Тебе в полиции не сказали? Я уже шесть лет как здесь не прописана. Ничего ты без меня не продашь.
Миша побледнел.
— Так что, — мягко, почти устало сказала Аня, — займись, наконец, чем-нибудь полезным. Долги сам делал — сам и раздавай. У меня — своя семья, своя жизнь. В которой для тебя места нет. Совсем.
Она развернулась, взяла Виталика под руку и пошла к дому. Из-за калитки в этот момент высунулся Андрюша:
— Пап, а мы сегодня в парк пойдём?
— Пойдём, сын, — ответил Виталик, даже не посмотрев в сторону Миши.
Дверь за ними закрылась. Миша остался один во дворе чужого дома, который мог бы быть его.
Он стоял, пока не стемнело, и только потом медленно пошёл к выходу, впервые по-настоящему понимая, что терять человека иногда страшнее, чем проиграть все деньги сразу.
Аня только усмехнулась:
— Вон у тебя какие хоромы, — Миша махнул в сторону дома. — Тебе что, сложно подписать бумагу?
— Я же сказала — нет, — спокойно ответила она. — И потом, у нас законы интересные. Ребёнок автоматически прописывается туда, где прописана мать. Ты ничего не сможешь сделать. С паршивой овцы — хоть шерсти клок, но и тут пролетел.
Она развернулась и пошла к дому. К Мише подошёл Виталик:
— Миша, тебе пора.
Он стоял, не веря происходящему.
«Так не бывает. Им что, тяжело — помочь? Они же живут как сыр в масле. Что я такого сделал страшного? Никто ведь не погиб. Ну, всякое бывает…» — судорожно оправдывался он сам перед собой.
Ворота медленно закрывались за его спиной. В кармане зазвонил телефон.
— Ты уладил свои проблемы? — раздался вкрадчивый, неприятный голос.
— Нет… Ничего я не уладил. Пошли вы все… — сорвался Миша и отключился.
Телефон тут же зазвонил снова. Он ответил уже почти спокойно.
— Алло.
— Ты только что подписал себе приговор, — холодно сказали на том конце и разорвали связь.
Миша поднял голову к небу. Впервые за много лет ему до боли ясно захотелось только одного: чтобы время можно было повернуть назад.
Прошло ещё два года.
Утро в их доме начиналось одинаково и по‑разному одновременно. Внизу гремела посуда — это Андрюшка с серьёзным видом «помогал» бабе Алле накрывать на стол. На втором этаже Аня пыталась одновременно укачать дочку и успеть заплести косу. Виталик, как всегда, подхватил ситуацию в тот момент, когда всё грозило превратиться в лёгкий хаос.
— Командир, марш умываться, — он подкинул Андрюшку на плечо, девочка в его руках засмеялась, и дом наполнился живым шумом.
Аня смотрела на них и иногда ловила себя на том, что всё это по‑прежнему кажется чудом. Она помнила сейчас всё — боль, вокзал, детский дом, первую встречу с сыном, — но воспоминания перестали жечь. Они стали чем‑то вроде старого шрама: есть, но не мешает жить.
Операции сделали своё дело: лицо уже не бросалось в глаза уродством, только тонкая белёсая полоска над бровью напоминала о той ночи. На работе, в больнице, её ценили как сильную медсестру, которая умеет разговаривать и с капризными стариками, и с испуганными детьми. Иногда на обходе она останавливалась у особенно растерянных родственников и говорила тем же тоном, каким когда‑то говорила ей проводница:
— Всё будет хорошо. Просто сейчас очень больно.
Мама Ани постепенно выбралась из своей тьмы. Толика не вернёшь, но у него нашлось продолжение — в шустром, любопытном Андрюшке. На своей малой родине она теперь лишь бывала наездами: основной дом был здесь, рядом с дочерью и внуками. Она ворчала, что в городе шумно, но каждый вечер, завязывая платок перед сном, шептала:
— Слава Богу, что тогда она не доехала до могилы.
Алла Никодимовна жила в их доме, как и мечтала когда‑то в шутку: «домик маленький, но поместимся». Дом оказался не таким уж маленьким, да и семья выросла. Она отвечала за огород, за порядок и за то, чтобы никто не забывал, как всё начиналось. Иногда, когда Виталик слишком уж переживал из‑за работы, она ставила перед ним тарелку борща и говорила:
— Ты уже сделал главное. Остальное — ерунда.
Виталик кивал и знал, что это правда. Фирма, которую они с Мишей когда‑то начинали вдвоём, теперь была его. Не потому, что он «отобрал», а потому что просто не бросил работать, когда всё валилось. Заказов хватало, деньги были не огромные, но честные. Этого оказалось достаточно, чтобы дом стоял крепко, а дети ни в чём важном не нуждались.
Про Мишу они узнали случайно. Как‑то раз, поздним вечером, Виталик сидел на кухне, просматривал новости и увидел знакомую фамилию в небольшом криминальном сообщении. «Михаил К., 38 лет, погиб при разборках из‑за долгов». Ни злорадства, ни облегчения он не почувствовал — только тихое, уставшее «ну да». Ане он ничего не сказал. Наутро просто крепче обнял её за плечи, когда они вели Андрюшку в школу.
— Всё будет хорошо? — спросил мальчик.
— Уже хорошо, — ответила Аня и вдруг поняла, что сказала это не для него, а для себя.
Вечером они сидели на веранде. Дочка спала в комнате, Андрюшка рисовал на ступеньках какие‑то фантастические машины. Мама Ани ругалась на укроп, который «лезет, куда не просят», Алла Никодимовна возилась с рассадой. С неба медленно падал тёплый дождь, который почему‑то не хотелось разгонять.
— Ты никогда не жалел, что связался со мной? — тихо спросила Аня, прислонившись к плечу Виталика.
Он усмехнулся:
— Я же говорил: я тебя любую люблю. Даже если ты снова всё забудешь, — он повернул её лицо к себе, — я ещё раз всё найду и соберу. Уже умею.
Аня улыбнулась. Ей больше не нужно было ни уезжать ночью с чемоданом, ни доказывать кому‑то своё право на счастье. Всё самое важное было здесь: дом, в котором ждали; дети, которые смеялись; люди, которым она могла помочь — и мужчина, который однажды не побоялся искать её там, где другие давно махнули рукой.
Жизнь не стала сказкой. Просто она наконец стала их.