— Ты что, с ума сошёл? Это моя квартира! Моя, понимаешь? Ещё до того, как мы встретились, я её выкупила у матери после её смерти. А ты… ты просто прописал их? Даже не спросил?
— Не ори, слышишь? Они моя семья. Мать и сестра. Ты же не выгонишь их на улицу? Или ты такая тварь бессердечная?
— Я не тварь… Я… это моя комната. Моя спальня. Где мои книги, мои духи, моё бельё. Ты отдал им мою жизнь, Дима. Ты понимаешь это?
— Ах, жизнь она отдала! Слышишь, мам? Она тут нам про жизнь заливает. Жизнь ей, понимаешь, испортили. А ты подумала, каково мне было, когда я узнал, что эта квартира оформлена только на тебя? Что я тут никто? Что если ты меня выгонишь, я на улице окажусь? Нет, не подумала. Так что теперь будет по-моему.
Она стояла в дверях собственной прихожей и не могла сделать ни шагу. Ноги стали ватными, в висках стучала кровь, а перед глазами всё плыло. Ещё полчаса назад она шла от метро, радуясь, что пятница, что завтра можно выспаться, что дома ждёт любимый муж, с которым они вместе уже три года. Она купила по дороге его любимые эклеры и букет хризантем — просто так, без повода. Каблуки цокали по потрескавшемуся асфальту спального района, ветер трепал полы пальто, и она улыбалась своим мыслям. Улыбалась тому, как они с Димой будут сидеть вечером на кухне, пить чай с этими эклерами и обсуждать, куда поехать в отпуск. Может, в Сочи? Или в Питер? Они так давно никуда не выбирались вдвоём.
А теперь она стояла посреди разгрома.
Всё началось с замка. Её ключ провернулся как-то туго, с хрипом, будто внутри скважины что-то изменили. Она тогда не придала значения — подумала, замок заедает от сырости. Толкнула дверь, и первое, что ударило в ноздри, — запах. Чужой запах. Дешёвые сигареты с ментолом, пережаренное масло, детские подгузники, какая-то приторная химия из освежителя воздуха. В её квартире всегда пахло по-другому. Здесь пахло лавандой — мама любила лаванду, и этот запах остался даже спустя шесть лет после её смерти. Она бережно поддерживала его, покупала специальные саше, свечи, масла. Лаванда была нитью, связывающей её с тем, кого уже нет. Сейчас этой нити не стало.
— Дима? — позвала она тихо, всё ещё надеясь на какое-то объяснение. — Ты дома?
В ответ — гулкий смех из спальни. Не её спальни. Спальни, которая была её семь лет, с того самого дня, когда она получила ключи от этой квартиры. День, когда умерла мама, был самым чёрным в её жизни. Но через месяц, когда нотариус огласил завещание, в этой черноте вдруг появился маленький лучик. Мама оставила ей квартиру. "Ниночка, — сказала тогда нотариус, женщина в строгом костюме с уставшими глазами, — ваша мама очень любила вас. Это всё теперь ваше". Она помнила, как плакала в тот день. Плакала от боли потери и от неожиданной благодарности. Она поклялась себе, что сохранит эту квартиру. Что никогда, ни при каких обстоятельствах не отдаст её чужим людям. Что здесь будет жить только её семья. Её настоящая семья.
Теперь чужие люди уже были внутри.
Она скинула сапоги, не снимая пальто, и пошла на звук. Паркет под ногами скрипел теми же половицами, что и при маме. Вон там, у стены, мама всегда ставила свою любимую фикус в кадке. Фикус давно засох, а кадку Нина выбросила через год после похорон — не могла на неё смотреть. Но скрип остался. Каждый шаг отзывался в сердце знакомым, родным звуком.
Коридор был узким, как и во всех сталинках этого района. Стены когда-то были выкрашены в нежный персиковый, но теперь краска кое-где облупилась. Она собиралась сделать ремонт этим летом. С мужем. Вместе. Думала, что они будут выбирать обои, спорить о цвете кухонного фартука, ругаться из-за розеток. Теперь казалось, что эти мечты рассыпались как карточный домик.
Из спальни доносились голоса. Два женских и один детский — тонкий, капризный.
— Мам, да пусть она орёт, мне плевать. Дима всё решил.
— А чего это она вообще? Квартира теперь общая, раз она замужем. Нечего выё… Нечего нос воротить.
— Тёть Нин, а где мои игрушки? Она выкинула мои игрушки?
— Не трогай там ничего, Кирюша. Сейчас я тебе мультики включу.
Нина замерла. В горле встал ком, который невозможно было проглотить. Она узнала этот голос. Голос свекрови. Валентины Петровны. Массивной женщины с красным лицом и вечно недовольным ртом. Она приезжала к ним в гости три раза за всё время замужества. Каждый раз Нина старалась быть идеальной хозяйкой — мыла полы до блеска, готовила её любимые пирожки с капустой, покупала дорогой коньяк. Каждый раз Валентина Петровна находила, к чему придраться. "Ой, а у тебя пыль на шкафу", "Ой, а пирожки пересоленные", "Ой, а почему Дима такой бледный, ты его не кормишь?" Нина терпела. Кивала, улыбалась, извинялась. Потом плакала в ванной, пока Дима спал.
Второй голос принадлежал золовке — Ленке. Ей было двадцать пять, на шесть лет меньше Нины. Но выглядела она на все сорок — худая, с землистым цветом лица, вечно растрёпанными крашеными волосами и глубокими кругами под глазами. У Ленки был ребёнок, Кирюша, трёх лет, от какого-то мужика, который сбежал, когда узнал о беременности. Ленка не работала, жила на детское пособие и на шее у матери. Дима постоянно подкидывал ей деньги. Нина знала об этом и молчала. Ей было жаль Ленку. Жаль по-настоящему, по-женски. Но сейчас, стоя в коридоре собственной квартиры и слушая, как чужие люди хозяйничают в её спальне, она не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты внутри.
Она сделала шаг. Второй. Третий.
Дверь в спальню была приоткрыта. Свет сочился из щели, и Нина толкнула дверь.
То, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар.
Это была не её комната.
Совсем не её.
Её кровать — та самая, с резными деревянными спинками, которую она купила в первом браке? Нет, в первом браке она была глупой девчонкой, которая выскочила замуж в девятнадцать и через год развелась. Ту кровать она оставила бывшему. Эта кровать была новой. Она выбирала её вместе с мамой за месяц до смерти матери. Мама тогда уже была слаба, но настояла, чтобы пойти в салон. "Дочка, кровать — это главное. Всё в жизни проходит, а кровать остаётся. Спишь ты на ней, мечтаешь, детей зачинаешь. Так что не экономь". Они выбрали эту — из светлого дуба, с мягким изголовьем, обитым бежевой велюровой тканью. Мама гладила эту ткань рукой и улыбалась. "Красивая. Ты будешь на ней счастлива".
Теперь кровать была отодвинута к окну. Не просто отодвинута — её передвинули так, что спинка касалась батареи. Велюр на изголовье был испачкан чем-то коричневым. Шоколад? Детские какашки? Нина не хотела думать.
На кровати, прямо на её белоснежном покрывале, которое она стирала раз в неделю и гладила с двух сторон, сидела свекровь. Валентина Петровна была в трениках и растянутой футболке. На ногах — шерстяные носки, которые она вязала сама. В руках — тарелка с селёдкой и куском чёрного хлеба. Она ела прямо над покрывалом, и крошки падали на ткань.
— О, пришла, — сказала свекровь, даже не подняв головы. — А мы уж думали, ты до ночи на работе. Дима ключи дал, сказал, располагайтесь. Мы и расположились.
— Вы… вы что здесь делаете? — Голос Нины прозвучал как чужой. Тонкий, дрожащий, не её.
— Живём, — ответила Ленка. Она сидела на полу, спиной к стене, и листала ленту в телефоне. Рядом с ней на разложенном детском коврике ползал Кирюша. В руках у него была мамина фарфоровая статуэтка — балерина, которую Нина получила в наследство от бабушки. Балерина была хрупкой, старинной, с отколотым пальцем на правой ноге. Она стояла на комоде. Точнее, стояла. Теперь её держал трёхлетний ребёнок, который то и дело ронял её на пол.
— Кирюша, отдай, — попыталась Нина, делая шаг вперёд. — Это хрупкое, разобьёшь.
— Не трожь ребёнка! — рявкнула свекровь. — Он играется, ничего с твоей бабкой не случится.
— Это не бабка. Это балерина. Фарфор. Мне её бабушка завещала.
— А нам насрать, что тебе там завещали, — фыркнула Ленка, даже не отрываясь от телефона. — Дима сказал, квартира теперь общая. Мы твои вещи в коробки покидали, в коридор. Места много не занимай, нам самим нужно.
Нина посмотрела на комод. Её комод. Тот самый, который она купила в ИКЕА за свои первые большие премиальные. Она собирала его сама, целый вечер, пока Дима лежал на диване и смотрел футбол. "Помочь?" — спросил он тогда. "Нет, я сама". Она гордилась собой — смогла, справилась, собрала. На комоде всегда стояли её духи, её фотографии в рамках, её шкатулка с украшениями.
Сейчас на комоде лежали подгузники. Пачка дешёвых подгузников с розовыми мишками. Рядом — детская смесь в банке, пустая соска, грязная пелёнка. Фотографии исчезли. Шкатулка исчезла. Духи исчезли.
— Где мои вещи? — спросила Нина, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, неконтролируемое. — Где мои фотографии? Где мамина шкатулка?
— В коридоре, в коробках, — лениво ответила Ленка. — Ты что, глухая? Мы же сказали.
— Вы не имели права! Это моя квартира! Моя комната!
— Ой, да что ты орёшь, как ненормальная? — Валентина Петровна наконец подняла голову. Её маленькие глазки смотрели холодно и насмешливо. — Квартира, комната… Димка наш муж и сын. Что его, то и наше. Ты замуж выходила, надо было думать.
— Я думала! Я думала, что выхожу за мужчину, который будет меня любить и уважать. А не за того, кто приведёт в мой дом свою родню и позволит им выкидывать мои вещи!
— Никто твои вещи не выкидывал, — влезла Ленка. — Они в коробках, целые. Мы ж не звери какие. Но комната нам нужнее. Тут двое взрослых и ребёнок. А вы с Димой в зале поместитесь. Или на кухне. Кровать там поставите раскладную.
— Вы с ума сошли, — выдохнула Нина. — Вы все с ума сошли.
Она развернулась и вышла в коридор. Дрожащими руками достала телефон. Набрала номер мужа. Длинные гудки. Один, два, три, четыре. Сбросила. Набрала снова. На пятом гудке он ответил.
— Дима, ты где?
— На работе. А что?
— Что значит "а что"? Ты знаешь, что в нашей квартире твоя мать и сестра?
— Знаю, — спокойно сказал он. — Я их прописал. А что такого?
— Что такого? Ты прописал их в мою квартиру без моего согласия!
— Ниночка, дорогая, успокойся. Ты же не хочешь, чтобы они на улице оказались? У Ленки ребёнок маленький, у матери пенсия маленькая, жить им негде. А у нас тут две комнаты. Пусть поживут. Мы же семья.
— Ты не спросил меня, Дима! Ты даже не поставил меня в известность! Ты просто взял и прописал чужих людей в мою квартиру!
— Они не чужие. Они моя семья. И твоя теперь тоже.
— Это моя добрачная квартира! Моя собственность! Ты не имел права!
— Нина, не кипятись. Давай вечером поговорим. Я приду, и спокойно обсудим.
— Обсудим? Ты уже всё решил за меня, как всегда! Ты привёл их, они заняли мою комнату, выкинули мои вещи! И ты хочешь это обсудить?
— Нина, я сказал — вечером. Всё. Работа.
Он бросил трубку.
Нина стояла в коридоре с телефоном в руке и смотрела на коробки. Три картонные коробки, подписанные фломастером: "Нина, вещи". Она открыла верхнюю. Сверху лежали её духи — те самые, с запахом жасмина и сандала, которые она покупала только по большим праздникам. Рядом — мамина шкатулка. Она открыла её. Внутри были мамины серёжки, недорогие, с бирюзой, и старая монетка на счастье. Всё на месте. Всё просто выбросили в коробки, как ненужный хлам.
Она прижала шкатулку к груди и заплакала. Слёзы текли сами собой, горячие, солёные. Она не могла их остановить. В голове билась одна мысль: "Как он мог? Как он мог так со мной поступить?" Три года брака. Три года она старалась быть хорошей женой. Готовила, стирала, убирала. Терпела его поздние возвращения, его друзей, которые курили на балконе и пепел стряхивали в её цветы. Терпела его мать, которая вечно критиковала. Терпела его сестру, которая постоянно занимала деньги и не отдавала. Она терпела, потому что любила. Потому что думала, что это и есть семья — уметь прощать, уступать, принимать чужих людей как своих.
Но сейчас она поняла, что ошиблась.
Это была не семья.
Это был захват.
Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони и пошла в зал. Зал был пуст — там стоял только старый диван, на котором они с Димой смотрели телевизор. И кресло-качалка, мамино любимое кресло. Нина опустилась в него и закрыла глаза.
В голове всплывали воспоминания.
Вот она, восемнадцатилетняя, стоит в дверях этой самой квартиры в первый раз. Мама держит её за руку и говорит: "Смотри, дочка, какая красота. Твой папа и я копили на неё десять лет. Теперь она твоя. Твоя крепость". Вот она, двадцатитрёхлетняя, красит стены в спальне в персиковый цвет. Мама помогает, они смеются, пачкаются в краске. Мама тогда ещё была здорова. Вот она, двадцатипятилетняя, лежит на этой кровати после развода с первым мужем. Мама сидит рядом, гладит её по голове и говорит: "Ничего, дочка, найдётся твой человек. А квартира никуда не денется. Она всегда будет твоей".
"Всегда будет твоей".
Как же наивно это звучало теперь.
Она не заметила, как пролетело время. Часы показывали восемь вечера, когда в прихожей заскрежетал ключ. Дима вернулся. Она слышала, как он скинул ботинки, как прошлёпал на кухню, как мать что-то зашептала ему на ухо. Потом шаги приблизились к залу.
— Нина, ты здесь? — спросил он, заглядывая в дверь.
— Здесь, — ответила она, не открывая глаз. — Где же мне ещё быть? В моей собственной спальне места нет.
— Нин, давай без истерик, а?
Она открыла глаза и посмотрела на него. Дима был красивым мужчиной — высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и пронзительными серыми глазами. Именно эти глаза пленили её три года назад на дне рождения общей знакомой. Он подошёл к ней с бокалом шампанского и сказал: "Вы такая красивая, что я забыл, как меня зовут". Она засмеялась. Они проговорили до утра. Через месяц он сделал предложение. Через три месяца они расписались. Она была счастлива. Безумно, по-дурацки счастлива.
Теперь она смотрела на этого же мужчину и не узнавала его.
— Дима, объясни мне, пожалуйста, как взрослому человеку, — начала она, стараясь говорить ровно. — Зачем ты это сделал? Почему не спросил?
— Я же объяснил. Матери негде жить. Её выселяют из общежития, слышишь? Из общежития, где она двенадцать лет горбатилась уборщицей. А Ленку вообще из съёмной квартиры выгнали, долги по коммуналке. Они на улице оказались, понимаешь? На улице.
— Почему ты не сказал мне? Мы могли бы что-то придумать вместе. Снять им квартиру, помочь с деньгами. Зачем сразу прописывать их в мою квартиру?
— Снять квартиру? Ты представляешь, сколько это стоит? Тысяч двадцать в месяц за однушку в нашем районе. А у меня зарплата — семьдесят. Мы сами едва концы с концами сводим. А тут ещё ипотека? — Он не договорил. Ипотеку они брали на его машину, и платили из общего бюджета. Но машина была его, Нина никогда не садилась за руль.
— У нас нет ипотеки на квартиру. Эта квартира моя. Полностью моя. Я не просила тебя вкладываться в ремонт или ещё что-то.
— А ремонт? — Глаза Димы сузились. — А то, что я два года назад поменял тебе всю сантехнику? А проводку? А окна пластиковые? Это всё мои деньги, Нина. Мои. Вложенные в эту квартиру. Так что не говори, что это только твоё.
— Я предлагала тебе написать расписку, что ты даришь мне эти работы. Ты отказался. Сказал, что мы семья, что не нужно никаких бумаг.
— И что? Теперь я должен страдать из-за того, что поверил тебе?
— Это ты мне поверил? Это я тебе поверила, Дима! Я поверила, что ты меня любишь, что ты не причинишь мне боль. А ты…
— Я не причиняю тебе боль. Я просто помогаю своей семье.
— А я кто? — Голос Нины сорвался на крик. — Я для тебя кто? Не семья?
— Ты моя жена. Но и мать с сестрой — тоже семья. И ты должна это принять.
— Я не принимаю! Слышишь? Не принимаю! Пусть они убираются из моей комнаты! Сию же минуту!
— Нина, успокойся.
— Я не успокоюсь! Это моя квартира! Моя! Мамина! Я не отдам её чужим людям!
— Тогда мы разведёмся, — сказал Дима спокойно, и от этого спокойствия кровь застыла в жилах. — Подашь на развод — ничего не получишь, я в браке всё нажитое требую. Машину, технику, мебель. И долю в этой квартире, потому что я делал здесь ремонт. Суд будет на моей стороне.
— Ты… ты угрожаешь мне?
— Я не угрожаю. Я предупреждаю. Ты хочешь жить со мной — живи. Но тогда прими мою семью. А не хочешь — уходи. Но без квартиры. Без машины. Без ничего. Начнёшь с нуля в свои тридцать два. Готова?
Она смотрела на него и не верила своим ушам. Этот человек, который клялся ей в любви, который говорил, что она — смысл его жизни, теперь стоял перед ней и холодно торговался. Будто она была не женой, а врагом. Будто их брак был не любовью, а сделкой.
— Ты чудовище, — прошептала она.
— Я реалист, — ответил он. — И советую тебе быть реалисткой. Иди, извинись перед мамой. Она добрая, простит.
— Извиниться? Перед кем? Перед теми, кто занял мою комнату, выкинул мои вещи, нагадил на мою кровать? Никогда.
— Тогда сама будешь спать на кухне. Или на раскладушке в коридоре. Мне всё равно.
Он развернулся и вышел.
Нина осталась одна. Слёзы снова потекли по щекам, но теперь она даже не пыталась их вытирать. Она сидела в мамином кресле-качалке, сжимая в руке шкатулку с серёжками, и смотрела в пустоту.
Из спальни доносился детский плач и голос свекрови: "Цыц, кому сказала! Спи, ирод!" Где-то на кухне зазвенела посуда — это Ленка мыла тарелку из-под селёдки. Дима включил телевизор в зале и сел на диван, будто ничего не случилось.
Она стояла на пороге собственной спальни, как чужая, и смотрела, как её кружевные шторы заменили на тряпки, а на её подушке спит чужой ребёнок. Ей хотелось завыть в голос, как зверю, у которого отняли логово.
Но она молчала.
Потому что поняла — никто её не услышит. Никто не придёт на помощь. Муж предал. Свекровь и золовка были врагами. А её мама, единственная, кто мог бы защитить, давно смотрела с небес и ничего не могла изменить.
Нина закрыла глаза и прошептала в пустоту:
— Мама, прости меня. Я не уберегла твою квартиру.
И тишина была ей ответом.
***
Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в бесконечность. Семь ночей на раскладушке в углу кухни, рядом с холодильником, который гудел каждые сорок минут и своим мерным жужжанием сводил с ума. Семь утренних подъёмов под крик Кирюши, который орал так, будто его режут, а на самом деле просто не хотел есть кашу. Семь вечеров, когда Нина возвращалась с работы и первым делом шла в ванную — не потому, что хотела мыться, а потому, что это было единственное место в квартире, где можно было побыть одной. Хотя бы пять минут. Хотя бы три.
Она сидела на краю ванны, прикрыв дверь на щеколду, и смотрела на свои руки. Руки дрожали. Они дрожали постоянно теперь — с того самого вечера, когда она поняла, что её жизнь разбита на "до" и "после". До того, как в дверь позвонил участковый. До того, как она увидела в телефоне мужа ту переписку. До того, как поняла, что любовь — это просто слово, которым прикрывают самую подлую жестокость.
Но всё началось не с этого.
Всё началось с подруги.
Ольга приехала на третий день. Высокая, уверенная в себе женщина в дорогом пальто и с идеальным макияжем. Они дружили с института, прошли вместе и огонь, и воду. Ольга была адвокатом по уголовным делам, но Нина надеялась, что она хоть что-то посоветует. Хотя бы скажет, что делать, когда твой собственный муж превратился в чудовище.
Они встретились в кафе на нейтральной территории. Нина не могла пригласить подругу домой — там было не до гостей. Свекровь мыла полы в коридоре и при этом орала на Ленку, чтобы та убрала Кирюшины игрушки. Золовка, как обычно, сидела в телефоне и делала вид, что ничего не слышит. Дима был на работе.
— Нинка, ты выглядишь ужасно, — сказала Ольга, когда они сели за столик у окна. — Ты вообще спишь?
— На кухне, на раскладушке. Холодильник гудит. А под утро Кирюша просыпается и орёт. Так что нет, не сплю.
— А муж? Он что, не заступается?
— Он привёл их, Оля. Он и есть главный. Сказал, что если я буду против, он подаст на развод и отсудит половину квартиры.
— Какую половину? Это же твоя добрачная!
— Он говорит, что делал ремонт. Вкладывал деньги. Теперь это совместно нажитое.
— Бред. — Ольга откинулась на спинку стула. — Ремонт — это не основание для признания квартиры совместной собственностью. Он что, расписки брал? Договоры?
— Нет. Он просто купил материалы. Сантехнику, окна, проводку. Часть денег мы с общака брали, но в основном его.
— Так, стоп. Давай по порядку. Ты вообще понимаешь, что по закону? — подруга крутит пальцем у виска. — Он прописал их с твоего согласия? Нет. Но они уже живут здесь полгода. Суд может признать их право пользования, если докажут, что у них нет другого жилья.
— Так я же не давала согласия! Он подделал мою подпись?
— А ты докажи. Он муж. И свидетельством будет то, что ты их терпела. Терпела же, да?
— А что мне делать? Выгнать их силой? Я боюсь, Оля. Боюсь, что он меня ударит. Он стал другим. Злым. Раньше я такого не видела.
— Нина, послушай меня внимательно. — Ольга наклонилась вперёд, понизив голос. — Твоя квартира — это твоя собственность. Пока ты не подписывала никаких документов о передаче долей, она твоя. Прописка — это не право собственности. Это просто регистрация по месту жительства. Даже если они там прописаны, ты можешь их выписать через суд. Но нужны основания.
— Какие основания?
— Например, что они не члены твоей семьи. Но они члены семьи твоего мужа. А муж — это твоя семья. Замкнутый круг. Есть другой путь — доказать, что они нарушают твои права. Мешают тебе пользоваться квартирой. Заняли твою комнату. Вынудили тебя спать на кухне. Это уже нарушение.
— И что, суд может их выселить?
— Может. Но это долго. Полгода, год. А они всё это время будут жить у тебя. И ты будешь терпеть. Ты же терпеливая, Нинка. Всегда была терпеливой.
— А если я разведусь? Что тогда?
— Тогда делите совместно нажитое. Квартира не входит в это имущество, если ты докажешь, что она твоя добрачная. Но он может подать иск о признании за ним доли за счёт улучшений. Если докажет, что вложил деньги, которые увеличили стоимость квартиры. Суд может присудить ему компенсацию. Но не половину. Проценты, может быть, десять-двадцать от стоимости улучшений.
— А машина? Он сказал, что отсудит машину.
— Машина куплена в браке? На какие деньги?
— На его. И на мои тоже. Мы копили вместе.
— Тогда она делится пополам. Или он выплачивает тебе компенсацию.
— Оля, я не хочу делить ничего. Я хочу, чтобы они ушли. Чтобы я вернулась в свою комнату. Чтобы снова пахло лавандой, а не сигаретами и подгузниками.
— Тогда борись. Но будь готова к тому, что это будет тяжело. Он будет давить на тебя, угрожать, манипулировать. Ты выдержишь?
Нина не ответила. Она смотрела в окно, на серое февральское небо, на мокрый снег, который падал на асфальт и тут же таял. Внутри не было уверенности. Была только усталость и глухая, ноющая боль.
— Попробую, — сказала она наконец. — А что ещё мне остаётся?
Вернувшись домой, она застала очередной скандал.
Свекровь стояла посреди коридора и держала в руках её кружевную блузку. Ту самую, которую Нина купила на выпускной подруги. Дорогую, красивую, почти не надеванную.
— Смотри, Ленка, что я нашла! — кричала Валентина Петровна. — Тряпка какая! Ты только посмотри, на ней кружева. Надену-ка я её на восьмое марта в гости.
— Мам, она тебе мала, — лениво отозвалась Ленка из спальни.
— А я распорю по бокам, вставлю резинку. И нормально будет. Не пропадать же добру.
— Это моя блузка, — тихо сказала Нина, снимая сапоги. — Положите на место.
— О, явилась, — свекровь даже не обернулась. — А мы тут твои вещи разбираем. Всё равно они в коробках лежат, пылятся. А у меня ничего нет приличного. Так что я возьму.
— Я сказала, положите на место. — Голос Нины дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо.
— А то что? — Валентина Петровна наконец повернулась. Её маленькие глазки сощурились, губы скривились в усмешке. — Полицию вызовешь? Или Димке пожалуешься? Димка тебя уже не слушает, милая. Он нас слушает.
— Это мои вещи. Вы не имеете права их трогать.
— Имею, раз живу здесь. А ты, между прочим, ещё не ночевала в своей квартире. Ты на кухне ночуешь. Как собачка. Может, тебе подстилку постелить на пол?
— Зачем вы так? — Нина почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Зачем вы надо мной издеваетесь? Я вам ничего плохого не сделала.
— Ах, не сделала? — свекровь шагнула вперёд. — А кто, скажи на милость, полгода назад сказал, что я не могу пожить у вас недельку, пока в общежитии ремонт? Кто сказал: "Валентина Петровна, у нас тесно, приезжайте лучше на выходные"? Ты сказала. Вот теперь и расхлёбывай.
— Это было полгода назад! Я правда не могла вас принять, у нас был ремонт на кухне!
— Врёшь ты всё. Просто не хотела меня видеть. Думала, я тебе не ровня. Я, видите ли, уборщица, а ты офисный работник. Деньги считаешь, бумажки перекладываешь. Тьфу.
— Я так не думала. Никогда.
— А думала, думала. Я таких, как ты, знаю. Сразу видно, когда человек нос воротит. Ну ничего, теперь ты у нас на побегушках. Хочешь жить здесь — живи по нашим правилам.
— Это моя квартира.
— Была твоя. А теперь общая.
Нина не выдержала. Она развернулась и ушла в ванную. Заперлась на щеколду, села на край ванны и заплакала. Слёзы текли ручьём, но она не издавала ни звука. Не хотела доставлять им удовольствие слышать, как она плачет.
Она вспомнила маму. Как они сидели на этой кухне — той самой, где теперь стояла её раскладушка. Мама держала её за руку и говорила:
— Дочка, это твоя крепость. Никому не отдавай. Даже мужу. Даже самому любимому. Потому что люди меняются. Сегодня любят, завтра ненавидят. А квартира останется. Она будет твоим тылом.
— Мама, ты преувеличиваешь, — смеялась тогда Нина. — Дима не такой. Он добрый, заботливый. Он меня никогда не предаст.
— Дай бог, дочка. Дай бог.
Мама не дожила до этого дня. Она умерла за год до встречи с Димой. Иногда Нине казалось, что это к лучшему. Мама не видела, как её крепость пала. Как чужие люди топчут паркет, который она собственноручно натирала мастикой. Как они курят на балконе, где мама выращивала герань. Как они называют Нину "собачкой" и заставляют спать на кухне.
— Мамочка, прости меня, — прошептала Нина, прижимая колени к груди. — Я не уберегла. Я слабая. Я не могу им противостоять.
Из коридора донесся голос Ленки:
— Мам, а где мой телефон? Я тут на диване оставила.
— Не знаю, ищи. Может, эта твоя невестка утащила.
— Зачем ей мой телефон? У неё свой есть.
— А я почём знаю? Может, она хочет прочитать, что мы про неё пишем.
Нина замерла. Телефон. Ленкин телефон. Она видела его сегодня утром на кухне. Ленка оставила его на столе, когда уходила курить на балкон. И пароль был простой — четыре ноля. Кирюша любил нажимать на кнопки, и Ленка поставила самый простой код, чтобы ребёнок мог разблокировать экран.
Нина вытерла слёзы и встала. Ей не нужен был Ленкин телефон. Ей нужен был Димы.
Но Дима свой телефон никогда не оставлял без присмотра. Он спал с ним, ходил в душ с ним, даже в туалет брал. Будто боялся, что она залезет в него. И правильно боялся.
Она вышла из ванной, стараясь не смотреть на свекровь, которая всё ещё держала в руках её блузку. Прошла на кухню, села на раскладушку и закрыла глаза. В голове созревал план.
В тот же вечер случилось то, что Нина запомнила надолго.
Дима вернулся с работы поздно, около одиннадцати. Он был пьян — не сильно, но достаточно, чтобы язык заплетался. Прошёл на кухню, увидел Нину на раскладушке, усмехнулся.
— Что, хорошая моя, никак не уймёшься? Всё ждёшь, что я перед тобой извинюсь?
— Я не жду извинений. Я жду, когда ты станешь человеком.
— Ой, смотри, заговорила. — Он сел на табуретку, налил себе воды из кувшина. — А знаешь, что я сегодня слышал?
— Что?
— У нас на работе мужик один развёлся. Так бывшая жена отсудила у него всё. Квартиру, машину, даже собаку. И он теперь в общаге живёт, как бомж. Вот что бывает, когда бабам волю даёшь.
— Я не бывшая жена. Я твоя жена. И я не отсуживаю у тебя ничего. Я просто хочу жить в своей квартире.
— Своей? — Дима подался вперёд, и Нина почувствовала запах перегара. — Нет, Нина. Это наша квартира. Моя и твоя. А мать с сестрой — это моя семья. И если ты не принимаешь их, то ты не принимаешь меня.
— Я принимала тебя. Три года. Я любила тебя, Дима. Я верила тебе.
— Верила? Ха. — Он откинулся на спинку стула. — Ты никогда никому не верила. Ты даже мне не доверяла. Всегда перепроверяла чеки, смотрела, сколько я трачу. Думала, я не замечал?
— Я не перепроверяла. Я просто вела бюджет.
— Вот именно. Вела бюджет. Контролировала каждую копейку. А теперь говоришь, что любила. Любовь — это когда доверяешь. А ты не доверяла.
— А ты заслужил доверие? Ты прописал в мою квартиру людей без моего согласия. Ты подделал мою подпись?
— Ничего я не подделывал. Я просто сказал в паспортном столе, что ты не против. Они и поверили. Потому что я муж. Имею право.
— Не имеешь. Это незаконно.
— А ты докажи. — Он ухмыльнулся. — Давай, беги в полицию, пиши заявление. А я скажу, что ты согласилась. Что мы вместе решили. Слова против слова. И кто им больше поверит? Женщине, которая скандалит и не хочет приютить родственников мужа? Или мужчине, который заботится о своей семье?
— Ты чудовище, — повторила она.
— Ты уже говорила. — Он встал. — Слушай, я устал. Давай завтра продолжим. И советую тебе подумать над моими словами. Хочешь жить здесь — живи. Но не мешай нам.
Он ушёл в зал, лёг на диван и через пять минут захрапел. А Нина сидела на раскладушке и смотрела в потолок. В голове билась одна мысль: "Я хочу взять нож и порезать их вещи. Но я не такая. Я хорошая. Меня учили быть хорошей. А они это чувствуют и пьют мою кровь по капле".
Ночью она не спала. Ждала, когда все уснут. Когда свекровь перестанет ворочаться в её кровати. Когда Ленка перестанет шептаться с Кирюшей. Когда Дима перестанет храпеть.
В два часа ночи она тихо встала, подошла к залу, где спал муж. Телефон лежал рядом с ним на полу, у дивана. Он забыл его там, когда раздевался. Экран горел — пришло уведомление из соцсетей.
Нина на цыпочках подошла, взяла телефон. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей квартире. Она разблокировала экран — Дима был ленив и не поставил пароль. Просто провёл пальцем.
Мессенджер. Чат с Ленкой. Последние сообщения были сегодняшние, вечерние.
Она открыла чат и начала читать.
Дима: Ты мать предупреди, чтобы она языком не трепала лишнего. Соседям не надо знать, что мы тут затеяли.
Ленка: Да нормально всё, молчат. Ты лучше скажи, когда документы подашь?
Дима: На следующей неделе пойду к юристу. Он сказал, что можно попробовать признать квартиру совместно нажитой, если докажем, что я вложил деньги.
Ленка: А как докажешь? Чеков же нет?
Дима: Чеки я найду. Часть сохранилась. Остальное восстановлю. Главное, чтобы сумма была приличная. Скажу, что вложил миллион.
Ленка: А она не докажет обратное?
Дима: Чем? У неё даже расписок нет. Она мне верила. Дура.
Ленка: А если она на развод подаст?
Дима: Тогда мы её выставим отсюда. Квартиру оформим на тебя и мать. Она уйдёт с одним чемоданом.
Ленка: А ты?
Дима: А я останусь. Скажу, что мы помирились. Или что она меня бросила, а я тут живу законно. У меня прописка есть.
Ленка: Хитрый ты, брат.
Дима: Не жаловался. Главное, чтобы она не узнала про наши планы.
Ленка: Не узнает. Она же овца. Терпит всё.
Нина дочитала и почувствовала, как пол уходит из-под ног. Телефон дрожал в руках. Она хотела закричать, разбудить всех, швырнуть этот телефон в стену. Но вместо этого тихо, очень тихо положила его на место. Села на корточки у дивана и посмотрела на спящего мужа.
Он спал с открытым ртом, посапывал, иногда вздрагивал во сне. Такой беззащитный, почти смешной. Но Нина не чувствовала ни жалости, ни любви. Только ледяную пустоту.
Она вспомнила их первую встречу. Как он улыбался, как говорил комплименты, как смотрел на неё влюблёнными глазами. Она вспомнила свадьбу — скромную, в загсе, без пышного торжества. Он тогда сказал: "Нина, я клянусь, что буду любить тебя всю жизнь. Что никогда не предам. Что ты будешь для меня единственной". А теперь он спит в её квартире, в то время как его сестра пишет про неё "овца", а мать примеряет её блузку.
Слёзы уже не текли. Внутри что-то оборвалось, как старая струна. Она смотрела на спящего мужа и видела чужого человека. Того, кто три года назад целовал её руки и клялся, что его семья — это только она. Теперь его семья спала в её кровати, а ей оставили угол на кухне.
Она вернулась на кухню, села на раскладушку и просидела до утра. Не спала. Не плакала. Просто смотрела в окно на медленно светлеющее небо и думала.
Думала о том, что делать дальше.
Продолжение выйдет в свет очень скоро!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)