Я тогда уже в городе жила, но на лето всё равно приезжала к бабушке. Не из любви к огороду, конечно. Просто у бабки дом стоял у самого леса, воздух там был свежий, и после общежития мне в деревне сначала спалось уютно как в детстве.
Тем летом мне было девятнадцать. Училась, собиралась замуж, считала себя человеком взрослым и все бабушкины разговоры про приметы слушала вполуха. В деревне как начнут, так и конца нет: не свисти, не сиди на углу, не ходи в лес после заката, увидеть покойника во сне к дождю. Я тогда не спорила, но и в голову особо не брала.
За рыжиками мы пошли с сестрой Валей в августе. Утром после дождя. Самое грибное время. В лесу пахло смолой, сырой хвоей и прелой травой. У нас был свой маршрут: по дороге до старой конюшни, потом влево, где березняк и низкие сосны. Там рыжиков всегда много было.
Корзины взяли большие, плетёные. Ножики сунули в карман кофты. Бабушка вслед крикнула:
– По краю сначала смотрите. В чащу не лезьте.
Мы только рукой махнули.
Лес был светлый, не страшный. После дождя всё умытое, чистое. По дороге идти хорошо, только сапоги иногда прилипают к глине. Валя старше меня на три года, идёт быстро, корзиной о колено бьёт. Я отстаю, потому что всё вниз гляжу, вдруг гриб пропущу.
Народу в лесу в ту пору много бывало. Кто за черникой, кто за грибом, кто просто за корягами для печки. Потому, когда впереди на дороге человек показался, мы не удивились.
Сначала я и не разглядела кто. Мужик и мужик. Серый плащ на нём, кепка тёмная. Идёт нам навстречу, не быстро, ровно. Только как-то странно идёт. Не по-грибному.
У грибника походка всегда видна. То остановится, то в сторону глянет, то веткой корзину отведёт. А этот шёл прямо, будто по своему делу, и ни разу под ноги не посмотрел.
Я Валю локтем толкнула.
– Смотри, это не Борька ли?
Она глаза прищурила.
– Похож.
Борьку у нас все знали. Он на конюшне работал, мужик был молчаливый, крепкий, с сутулыми плечами. Не старый ещё, но уже весь какой-то серый. И плащ такой у него правда был, солдатского цвета, длинноватый. Только вот одно мне сразу бросилось в глаза: шёл он без корзины.
В августе в лес без корзины не ходят. Ну разве что за человеком. А он один был.
Когда между нами осталось шагов десять, я ему сказала:
– Борька, ты чего без корзины?
Он головы не повернул.
Идёт и идёт.
Я подумала, не услышал. Тогда громче:
– Борька!
Он поравнялся с нами. Лицо я видела ясно. Точно он. Только выражение какое-то не его. Не злое, не сердитое. Просто пустое. Как будто смотрит не перед собой, а сквозь тебя.
Валя меня за рукав дёрнула.
– Пошли.
А я всё стою. Не страшно ещё, а досадно. Человек знакомый, а ведёт себя непонятно.
– Ты чего в лесу делаешь? – сказала я уже почти ему в спину.
Он прошёл мимо.
Не ускорился, не замедлился. И не ответил ни слова. Даже плечом не повёл. Только я заметила, что плащ на нём сухой. Совсем. А мы по кустам шли, нас по колени намочило.
Мы обе тогда разом повернулись ему вслед.
Дорога была пустая.
Вот это я помню очень хорошо. Не потому, что он исчез, как в кино. Не было никакого морока, никакой дымки. Просто человек прошёл мимо, а когда мы обернулись через секунду, на дороге уже никого не было. И свернуть там некуда. С одной стороны молодой ельник, с другой канава и мох.
Валя сказала:
– Домой.
И таким голосом сказала, что я спорить не стала.
Грибов мы, конечно, не набрали. Прошли обратно быстро, почти не разговаривая. Только у самой деревни Валя сказала:
– Это не он был.
– А кто?
– Не знаю.
Бабушка нас увидела с пустыми корзинами и сразу поняла, что что-то не так.
– Чего рано?
Валя сказала:
– Борьку в лесу встретили.
– Ну и что?
– Он не ответил.
Бабушка ложку на стол положила.
– Какого Борьку?
– Каталайкова.
Она на нас посмотрела внимательно.
– А он с утра на конюшне был.
– Может, потом ушёл.
– Не ушёл, – сказала бабушка. – Марья оттуда шла, видела его. Телегу чинил.
Мы замолчали.
Через час сама Марья зашла за солью. Бабушка при ней и спросила:
– Борька где был утром?
– На конюшне, где ж ещё. До обеда там возился. Лошадь одна ногу повредила, так он всё возле неё ходил.
Я хотела сказать, что мы его своими глазами видели. Но почему-то не сказала. И Валя не сказала. Будто если вслух произнести, оно совсем настоящее станет.
К вечеру мы всё-таки рассказали. Бабушке. Она выслушала и только перекрестилась.
– Без корзины, говоришь?
– Без корзины.
– И не ответил?
– Нет.
Она вздохнула.
– Это нехорошо.
– Почему?
– Потому что человек в лесу просто так не показывается. Если он не за грибом, не за ягодой и не по делу, значит, не его вы видели.
Я тогда вспылила.
– Баб, ну что за разговоры.
– Какие разговоры? – сказала она. – Бывает, смерть за человеком в его же обличии идёт. Не дай бог, конечно.
Меня стало злость брать. На неё, на Валю, на этот лес, на Борьку молчаливого. Всё было как будто вперемешку: и смешно, и тревожно.
Осень шла себе и шла. Я уехала обратно в город. В сентябре началась учёба, потом дела, потом совсем не до того стало. Тот лесной случай начал забываться. Осталось только неприятное ощущение, как заноза, которую пальцем не нащупать.
А в октябре мать позвонила.
– Помнишь Борьку Каталайкова?
Я сразу почему-то села.
– Помню.
– Умер.
– Как умер?
– Да так. На конюшне плохо стало. Говорят, сердце. Ещё утром ходил, а к обеду уже всё.
Я долго после этого сидела с телефоном в руке. В комнате общежитской было шумно, девчонки смеялись в коридоре, кто-то чай кипятил. Обычная жизнь. А у меня перед глазами стояла лесная дорога после дождя и человек в сером плаще, который шёл без корзины и не отвечал, когда его звали.
На похороны я не поехала. Учёба, дорога, денег не было. Да и не близкий он мне был человек. Просто деревенский, знакомый с детства. Но зимой приехала к бабушке на каникулы и как-то раз сама той дорогой пошла. Не в лес даже, а просто до конюшни и обратно.
Шла и всё на ту сторону смотрела, откуда он тогда вышел.
Ничего там, конечно, не было. Ельник как ельник. Снег по колено. Следы заячьи.
Только с тех пор я всегда сначала смотрю, есть ли у человека в лесу корзина.
Это глупо звучит, я понимаю.
Но когда человек идёт по грибной дороге с пустыми руками и не смотрит под ноги, лучше с ним не заговаривать.
