9 августа 1942 года немецкое командование планировало занять Ленинград. Офицерам уже раздали пригласительные билеты — на банкет в ресторане гостиницы «Астория». Красивый жест: праздновать победу в самом элегантном зале поверженного города.
В тот же день — в том же городе, который немцы считали мёртвым, — в переполненном зале Ленинградской филармонии зажглись все люстры. На сцену вышел истощённый оркестр. Некоторые музыканты не могли подняться на второй этаж — их несли. Некоторые не могли сидеть во время игры — стояли. Они получали по сто пятьдесят граммов хлеба в день. И они исполняли симфонию.
Музыку транслировали по радио и через городские громкоговорители. Её слышал весь Ленинград. Её слышали немецкие солдаты в окопах вокруг города.
После войны двое из них разыскали дирижёра того концерта и сказали ему: «Тогда, 9 августа 1942 года, мы поняли, что проиграем войну».
Это история о Дмитрии Шостаковиче и его Седьмой симфонии. О музыке как оружии. И о том, что бывает, когда город, который должен умереть, играет.
Композитор на крыше с каской
Июнь 1941 года. Ленинград живёт мирной жизнью — ещё несколько дней. Дмитрий Дмитриевич Шостакович — тридцать пять лет, уже знаменитый, уже признанный одним из крупнейших композиторов эпохи — работает в консерватории, преподаёт, сочиняет.
22 июня всё изменилось.
В первые же дни войны Шостакович подал заявление с просьбой направить его на фронт. Отказали — слишком ценен. Тогда он записался в народное ополчение и в противопожарную команду. Вместе с другими ленинградцами рыл противотанковые укрепления, дежурил на крышах, тушил зажигательные бомбы.
Именно тогда было сделано знаменитое фото: Шостакович на крыше Ленинградской консерватории в пожарной каске. С этой фотографии в июле 1942 года вышла обложка американского журнала Time. Мир увидел: советские интеллигенты защищают свой город.
Но главным оружием Шостаковича была не каска. Главным оружием была музыка.
Симфония под бомбами
Писать Седьмую симфонию он начал в сентябре 1941 года — когда вокруг Ленинграда уже замкнулось кольцо блокады. Работал быстро, как будто боялся не успеть. Говорил потом: «Я не мог поступить иначе и не сочинять её».
Первые три части были написаны прямо в блокадном городе — под звуки бомбардировок, в квартире без отопления, при отключающемся электричестве. Когда воздушная тревога заставляла всех спускаться в убежище, он брал рукопись с собой.
Фашистские самолёты летели над городом. Шостакович писал симфонию.
1 октября его вместе с детьми эвакуировали — специальным самолётом, который прорвался через кольцо блокады. Немного позднее бы — и эвакуация стала бы невозможной. Он улетел с рукописью симфонии под мышкой и двумя малолетними детьми.
В Куйбышеве — куда была эвакуирована труппа Большого театра — он написал финальную часть. Четвёртую. В которой звучит торжественный гимн — не победной бравадой, а чем-то гораздо более сложным и глубоким. Верой, которую невозможно сломить.
27 декабря 1941 года симфония была закончена.
Премьера в Куйбышеве. Мир слушает
5 марта 1942 года. Куйбышевский театр оперы и балета. Оркестр Большого театра под управлением дирижёра Самуила Самосуда.
Зал был переполнен. Трансляцию вели советские радиостанции — и зарубежные тоже. Уже в тот вечер симфонию услышал весь мир.
Партитуру, отснятую на фотоплёнку, отправили по дипломатическим каналам — сначала в Ташкент, потом за пределы страны. В июне она была исполнена в Великобритании. В июле — в США. Лучшие оркестры мира играли её друг за другом: дирижёры Артуро Тосканини в Нью-Йорке, Леопольд Стоковский в Филадельфии, другие выдающиеся музыканты.
Американский дирижёр Артур Родзинский написал, что симфония произвела на него потрясающее впечатление — как воплощение силы духа, способной преодолеть любое испытание.
Исполнение в нейтральной Швеции Германия восприняла почти как политический демарш — как знак, что шведы на стороне Советского Союза. Финны подпольно слушали трансляцию из Гётеборга. Симфония стала политическим событием — задолго до того, как она прозвучала там, где должна была прозвучать больше всего.
Мечта Шостаковича: исполнить в Ленинграде
Всё это время — пока симфония звучала в Куйбышеве, Москве, Лондоне, Нью-Йорке — Шостакович думал об одном. Он говорил: «Моя мечта — чтобы Седьмая симфония в недалёком будущем была исполнена в Ленинграде, в родном моём городе, который вдохновил меня на её создание».
Ленинград был в блокаде. Город голодал. Люди умирали от дистрофии тысячами. Большинство музыкантов Большого симфонического оркестра Ленинградского радиокомитета — единственного оркестра, продолжавшего работу в блокаде, — были истощены до крайней степени.
Но дирижёр Карл Элиасберг сказал: сыграем.
Операция «Шквал»: артиллерия защищает музыкантов
Чтобы исполнить симфонию в блокадном Ленинграде, нужно было решить несколько почти невозможных задач.
Задача первая: доставить партитуру. Двухлетний лётчик Литвинов 2 июля 1942 года прорвался через зенитный огонь немецкой артиллерии и доставил в осаждённый город медикаменты и четыре объёмистые нотные тетради с партитурой. На аэродроме их ждали — и увезли, как величайшую драгоценность.
Задача вторая: собрать оркестр. В блокадном Ленинграде музыкантов катастрофически не хватало — многие умерли, многие были на фронте, многие были слишком больны. Элиасберг развесил по городу объявления: «Дирижёр Элиасберг собирает музыкантов». Оркестрантов разыскивали в госпиталях, отзывали с передовой, искали по эвакуационным спискам.
Кларнетиста Виктора Козлова привезли с фронта — он не мог ходить от дистрофии. Флейтиста нашли умирающим. Некоторых буквально несли на руках. Тем не менее оркестр был собран — восемьдесят человек, которых объединяла одна цель.
На первой репетиции часть музыкантов не смогла подняться на второй этаж — слушали стоя внизу. Настолько они были истощены голодом. Элиасберг был строг: требовал приходить без опозданий, репетировать по пять-шесть часов. Голодные, слабые, едва державшиеся на ногах — они репетировали шесть дней в неделю.
Задача третья: обеспечить безопасность. Немецкая артиллерия регулярно обстреливала город. Концерт мог быть сорван прямым попаданием снаряда.
Советское командование нашло решение. Операция, получившая название «Шквал»: в день концерта все артиллерийские силы Ленинградского фронта были направлены на подавление огневых точек противника. Задача была одна — замолчать немецкие пушки на время исполнения симфонии.
Артиллерийская симфония стала аккомпанементом симфонии Шостаковича.
9 августа 1942 года
В день, когда немцы планировали праздновать победу, в зале Ленинградской филармонии зажглись все люстры. Это само по себе было посланием — в городе, где электричество давали с перебоями.
Зал был переполнен. Билеты раздавали бесплатно — блокадникам, солдатам, всем, кто мог дойти. Публика сидела в пальто — в зале было холодно. Некоторые держали в руках хлебные карточки — всё, что у них было из ценного.
Элиасберг вышел на сцену. Поднял палочку.
Симфония длится около восьмидесяти минут. Четыре части. Первая начинается светло и лирично — мирная жизнь, человеческое счастье. Потом вступает тема нашествия — поначалу тихая, почти игривая, потом всё громче, всё страшнее, всё более механическая и безжалостная. Она нарастает, нарастает, заполняет всё пространство — пока не наступает момент, когда кажется, что этому не может быть конца.
Но конец наступает. И симфония движется дальше — через скорбь, через борьбу, к финалу, в котором звучит что-то, что не назовёшь просто победой. Это нечто большее — воля, которую нельзя уничтожить.
Участница премьеры Ксения Матус вспоминала: произошло небывалое — «дуэт» симфонического оркестра и артиллерийской симфонии. За окнами слышались выстрелы советских орудий. Внутри играли люди, которые ели по сто пятьдесят граммов хлеба в день.
Во время исполнения многие в зале плакали. Не прячась, не стесняясь.
Симфония транслировалась по радио и через городские громкоговорители. Её слышали все, кто был в городе. И её слышали немцы — в окопах вокруг Ленинграда, в блиндажах, у орудий.
Они считали, что город мёртв. Что защитники умирают от голода и холода, что ещё немного — и Ленинград сам упадёт к ним в руки без всякого штурма.
А из города звучала музыка. Живая, сложная, мощная. Не крик отчаяния — утверждение жизни.
Слова, которые сказали после войны
Прошли годы. Блокада была снята в январе 1944 года. Война закончилась в мае 1945-го.
К дирижёру Карлу Элиасбергу пришли двое. Бывшие немецкие солдаты — туристы из ГДР, специально разыскавшие его. Они сказали ему то, что думали много лет: «Тогда, 9 августа 1942 года, мы поняли, что проиграем войну».
Не потому что увидели новую технику или узнали о переброске резервов. Потому что услышали музыку из города, который должен был умереть. И поняли: этот город не умрёт. Что-то в этих звуках было сильнее голода, сильнее осады, сильнее всего, что они могли противопоставить.
Бывший офицер вермахта годы спустя написал: «Именно тогда стало ясно, что война нами проиграна. Мы ощутили вашу силу, способную преодолеть голод, страх, даже смерть».
Один из репортёров после подписания капитуляции Германии сказал в эфире: «Разве можно победить страну, в которой во время столь ужасных военных действий, блокад и смерти люди умудряются написать столь сильное произведение и исполнить его в блокадном городе? Мне думается, что нет».
Шостакович и его время
История Шостаковича была бы неполной без другого измерения — того, что происходило с ним внутри советской системы.
В 1936 году его оперу «Леди Макбет Мценского уезда» разгромила советская критика — по всей видимости, после того как Сталин лично посетил спектакль и покинул его до конца. В газете «Правда» появилась разгромная статья «Сумбур вместо музыки». Шостакович ждал ареста — буквально. Держал наготове чемоданчик.
Его не арестовали. Но страх остался — и остался навсегда. Он научился жить в этом страхе — и продолжал сочинять музыку, которая была честнее, сложнее и глубже, чем позволяла советская идеология.
Седьмая симфония была принята властью с ликованием — она идеально вписывалась в образ непобедимого советского духа. Но те, кто слышал её внимательно, слышали в ней больше. Не только гимн победы. Не только торжество. Но и горе — настоящее, не декоративное. И вопросы, на которые нет официальных ответов.
Шостакович написал ещё много симфоний — всего пятнадцать. Каждая — разговор о чём-то важном, часто зашифрованный, часто понятный только тем, кто умеет слышать.
Эпилог
Элиасберг — дирижёр, собравший оркестр из голодающих музыкантов и поднявший их на исполнение, — после войны жил в Ленинграде. Работал. Дожил до 1978 года.
Те двое немцев, которые пришли к нему с признанием, — они сделали то, что сделать непросто. Признали: в тот день, когда их страна уже торжествовала победу, произошло что-то, изменившее исход войны. Не на поле боя. В концертном зале с зажжёнными люстрами.
Шостакович умер в 1975 году. Седьмая симфония пережила его — и будет жить, пока живёт человеческая культура.
Раз в год, 9 августа, в Большом зале Санкт-Петербургской филармонии исполняют Ленинградскую симфонию. В память о том дне. О музыкантах, которые не могли ходить — но играли. О городе, который не должен был выжить — но выжил.
А вы знали эту историю? Может ли музыка изменить ход войны — или это красивая легенда? Напишите в комментариях — такие истории заставляют думать о том, что по-настоящему важно.