Мы познакомились с Марком Рудинштейном после того, как в 1995 застрелили ведущего церемоний «Кинотавра» Владислава Листьева (кстати, Влад вёл эти мероприятия бесплатно, по приколу), быстро сошлись, дружили, вместе путешествовали, я, конечно, отговаривал его от публикации разоблачительных мемуаров на излёте 2009 года и горевал из-за его кончины пять лет назад, в 2021. 7 апреля ему исполнилось бы 80.
О Марке в день его юбилея хорошо бы вспоминать так, как он сам, наверное, и хотел: не с придыханием, а с удивлением перед витальностью, перед этой странной, почти звериной способностью выживать там, где все давно легли и сдохли.
Потому что Рудинштейн — это не просто продюсер и не просто создатель «Кинотавра». Марк Григорьевич — это, если угодно, биологический протест против исторического материализма. Когда страна разваливалась, кино умирало, павильоны пустели, а люди, которые только что делали «Ассу», вдруг оказались никому не нужны, — появился этот человек с лицом одесского налётчика, с биографией, где были детская колония, несправедливый срок и полная оправдательная, который сказал что-то типа этого: «А давайте мы будем собираться в Сочи, смотреть кино и пить коньяк. И пусть все сидят вместе — министры и те, кто снимает про алкашей».
И ведь сработало. Это вообще главное, что в Рудинштейне было зянятного: у него срабатывало. В девяностые годы, когда хорошей идеей считалась та, за которую не убили, он придумал фестиваль, который никто не закрыл, потому что закрывать было просто неинтересно — слишком много радости он приносил. И это редкий случай, когда административный ресурс не подавлял живое дело, а живое дело просто забило на административный ресурс и сказало: «Ребята, вы не поняли, мы тут празднуем, что мы все ещё есть».
Рудинштейн и Березовский
Я знал от Березовского, что ему советовали финансировать «Кинотавр» и когда мы с Рудинштейном в 2013 году беседовали в прямом эфире, я попросил своего визави напомнить детали; цитирую:
«Березовский нас пригласил к себе в «Логоваз». Пригласил как бы на предмет разговора поддержки фестиваля российского кино, нашего «Кинотавра». Мы пришли с Олегом Ивановичем Янковским. Полчаса перед нами бегали официанты, ему подносили записки. Тот звонит, этот звонит, он сидел, с кем-то разговаривал. Нас поили в то время изысканными напитками, естественно. Янковский пил виски, он в этом разбирается. Я пил водку, я в этом разбираюсь, да. И через полчаса Березовский сказал: нет, ребята, я не буду финансировать «Кинотавр». Я его спросил, а зачем вы нас позвали-то? Ну, говорит, хотел познакомиться. И, кстати, он мне за этот вопрос потом отомстил. Отомстил очень жестко. Когда я получал премию ЮНЕСКО, награду мне вручала Катрин Денев. Это ведь с подъёмом государственного флага. И посол наш, Рыжов Юрий Алексеевич стоял там. И я – маленький еврей, стоящий рядом с ними всеми на сцене такого зала. Всё вырезали из сюжета Первого канала, не то, что просто не показали, нет, Борис Абрамыч приказал смыть всё это, чтобы и следов не осталось. И тогда мне пришлось привезти Катрин Денёв в Москву, чтобы она повторила всю эту церемонию уже здесь… Оператор, женщина, которая ко мне очень хорошо относилась и считала, что два еврея как-то должны друг друга понять, призналась, что она себе не представляла, до чего сильна «еврейская дружба». Понимаешь? «Марк, ты меня извини, но это не я, а просто в приказном порядке выполнила волю Бориса Абрамовича!» объяснила она мне».
Рудинштейн и Одесса
Одесса, 1946-й год. Только что отгремела война, город, насквозь пропитанный южной спесью и уголовным романсом, залечивает раны. Именно здесь, в семье директора магазина «Военная книга» (что по тем временам — номенклатурная должность, дававшая хлеб и относительную безопасность), появляется на свет будущий создатель «Кинотавра». Детство Рудинштейна — это существование на разломе. С одной стороны — отец-коммунист, патологически прямолинейный, «с промытыми мозгами», как выразится сам Марк. С другой — улица, где всё решают кулаки и понятия. Рос мальчик среди тех, кто либо прятал евреев, либо доносил на них в комендатуру. Взрывная смесь: знание теневой стороны жизни и ненависть к фальши.
ОБ ОТЦЕ. ПРЯМАЯ РЕЧЬ
«Нехорошо так говорить об умерших, но отец, хотя и любил о своем геройстве рассказывать, не воевал — на фронт отправлял других. Когда началась война, в семье уже росли двое детей, мама была беременна третьим, и отец пошел в военкомат доказывать, что он не может их бросить. В результате его оставили при военкомате... Двух моих бабушек и дедушек, которые остались в Одессе, расстреляли прямо у дома, где в 1946 году я родился (за два дня до этого родители с братьями уехали в Новосибирск, и их это спасло). После войны наша семья вернулась, и соседи, долгие годы жившие с нами бок о бок, поделились на две группы: те, которые выдавали евреев, и те, которые прятали и спасали... Нашей соседкой по коридору была женщина, которая выдала... У неё в комнате мы видели мебель, до войны стоявшую у нас... Я благодарен людям, которые, жертвуя собой, спасли несколько членов нашей семьи, но и тетю Галю (до сих пор помню её имя) не могу обвинить в том, что она поступила иначе, — в противном случае её могли расстрелять.
Эта женщина всю жизнь испытывала чувство вины — очевидно, раскаяние заставляло её очень меня любить, все время подкармливать... Сколько я жил, она пыталась загладить свой грех хотя бы передо мной, потому что рассчитывать на прощение родителей было невозможно! Эта трагедия, в которой все перепуталось, переплелось, наложила на меня большой отпечаток, заставила к любой ситуации подходить объективно, и когда одноклассники хвастались героями-отцами, погибшими или оставшимися в живых, я не мог этого делать, потому что мой все-таки смалодушничал».
Школьная драка, детская колония. И здесь возникает сцена, достойная пера прозаика. На свидании в колонии отец, человек, напомню, обладающий связями и возможностью вытащить сына, отказывается это сделать. Сын предупреждает: выпустят законченным бандитом. Отец не верит. Это ключевой эпизод: советская идеология оказывается сильнее родственной любви. И это травма, из которой потом вырастет знаменитая рудинштейновская тяга к справедливости (часто жестокая), его нежелание подчиняться системе, которая ломает даже родственные связи.
Рудинштейн и рок
Тогда его всё-таки освободили, но в начале 80-х, уже в Москве прихватили в рамках знаменитого «Дела Росконцерта» за «расхищение социалистической собственности» (с 1975 по 1980 работал администратором дирекции «Цирка на сцене», затем был директором эстрадных программ Росконцерта).
ПРО РОК-ФЕСТИВАЛЬ. ПРЯМАЯ РЕЧЬ
«Помню, когда я уже вышел и провёл в Подольске знаменитый рок-фестиваль, меня вызвали для очередных разборок. До тюрьмы, если я попадал на ковёр к начальнику, у меня сильно потели руки, а тут... Пришёл, спокойно посмотрел на руки — они были холодные и сухие, и когда услышал, что меня снимут с работы, сделал неприличный жест: «Вот вы меня снимете!»
Я Шевчуку рубильник включал, когда майор КГБ отключал. Он вырубал рубильник, я врубал, и при этом оба мы хохотали, а не дрались. Ему начальство сказало отключить электричество, а у меня шесть тысяч народа и на сцене Шевчук... Если бы выступление сорвалось, убили бы и Шевчука, и меня, и его, поэтому майор выполнял распоряжение, чтобы доложить начальству: «Выключал!», — однако и мне не мешал. Через много лет тот товарищ работал у меня директором московского кинотеатра «Мир», и мы с ним были в очень даже хороших отношениях.
И все же я согласен с Ганди, что каждый человек должен пройти через тюрьму. После неё напрочь исчезает чувство страха. Дальше загнать можно только в могилу. Когда приехали меня арестовывать, то даже не смогли найти мою квартиру. На первом этаже была двадцать третья, и они подумали, что двадцать четвертая этажом выше. А она располагалась ниже. Незваные гости обратились в милицию:
«А в этом ли доме живет Рудинштейн?» — «Да, в этом. В подвале». И спустились в подвал арестовывать крупного дельца.
Потом получил малогабаритную двухкомнатную квартиру в «хрущевке». Соседи, видя, как я выхожу из машины, спрашивают: «А где же ваша другая, шикарная, квартира?»
Даже знакомые, которые оказались со мной в одной машине, иронизировали: «Мы сейчас отъедем, а ты пойдешь в тот красивый дом?» Люди считали, что я очень богатый и крутой. Я был директором дома культуры, администратором в цирке, в «Росконцерте» — 70 рублей зарплата, рубль пятьдесят суточные. В Подольске я жил в подвале 16 лет, там я воспитал дочь. Кобзон посодействовал, и с помощью Лужкова по недорогой цене купил квартиру в старом доме на улице Щепкина. Квартира очень маленькая — всего 64 квадратных метра, особенно разгуляться там нельзя. Зато очень хороший вид из окна. Дизайн мне сделала жена Ярмольника — она очень хороший дизайнер. Получилась студия, а маленькую комнату сократили и сделали за её счет большую ванную. В общем, для одного человека очень удобно. Рядом со мной живут Александр Михайлов и Евгений Миронов. У Михайлова квартира надо мной, весь этаж, и к тому же двухуровневая. А Миронов живет прямо напротив на лестничной клетке, у него квартира тоже занимает весь этаж. Вот они заходят ко мне в гости и удивляются, что я так скромно живу».
В нем была ещё одна черта, которую трудно описать, но которая сразу чувствовалась: абсолютное отсутствие холуйства. Рудинштейн мог быть грубым, мог быть несправедливым, мог настаивать на своём — но никогда не сгибался. И это в девяностые, когда сгибались все, было настолько заметно, что даже враги относились к нему с уважением.
Рудинштейн и Израиль
Когда его спрашивали, почему он не уедет — а звали его, кстати, многие, — он отвечал очень просто. «Я не хочу. Я люблю Россию». И вот эта его любовь была не книжная, не державная, а какая-то абсолютно бытовая, кухонная, человеческая. Рудинштейн любил этот хаос, потому что в этом бардаке можно было жить по-настоящему, а не по инструкции.
ПРО ЭМИГРАЦИЮ. ПРЯМАЯ РЕЧЬ
«Поскольку я был последний из четырёх братьев (о таких всегда говорят — любимчик, во всяком случае, у мамы), страсти, очевидно, кипели нешуточные. Со временем все мои родственники решили эмигрировать, а так как я в это время в Одессе не находился, уехали без меня. В письмах из Израиля родные сообщали, что сердце у них обливается кровью, когда обо мне думают, присылали фотографии на фоне холодильника. Учитывая, в какой голодной стране мы тогда жили, меня это вдохновляло, поэтому фото с холодильником повесил на кухне, где нарезал колбасу по 2.20».
Вся его фигура была — вызов любому представлению о правильной карьере. Правильная карьера — это Мосфильм, Госкино, постепенное движение наверх. У него же карьера была такая: тюрьма — оправдание — организация концертов — «Кинотавр» — эпоха. Причем эпоха наступила именно тогда, когда кончилось всё, что считалось опорой. Марк оказался тем самым человеком, который в ситуации полной неопределенности создает структуру. И структура эта держалась не на деньгах — денег у него никогда не было столько, чтобы держалось, — а на том, что он умел дружить. Дружить по-настоящему, с той самой советской дружбой, когда «ты мне — я тебе» превращается в общее дело, которое важнее всех.
ПРО ДЕНЬГИ. ПРЯМАЯ РЕЧЬ:
«Я получаю удовольствие от того, что дожил до времени, когда я могу зарабатывать нормальные деньги, для того чтобы помочь первой семье, с которой расстался, и содержать вторую. Да мы же все раньше были импотентами, а не мужчинами, потому что не могли истратить лишнего рубля. В своё время мне удалось хорошо заработать на прокате западных кинокартин, и в конце 1980-х я уже имел тридцать миллионов рублей — почти тринадцать миллионов долларов по тогдашнему курсу. Вот на эти-то деньги я и сделал «Кинотавр». По сути, первые четыре года фестиваль финансировался из моего кармана. Да, можно было потратить всё на себя, если бы не одна закавыка: к сорока пяти годам я успел проскочить важную тему в жизни — желание стать богатым. Во всяком случае, со мной произошло именно так. Деньги перестали быть для меня самоцелью, я понял, что можно спокойно существовать без роскошных апартаментов, дач и лимузинов, не комплексуя из-за этого. Ведь прожил же я почти двадцать лет в подвале в городе Подольске. В нем даже обитали жутко живучие земельные блохи, сводившие своими укусами меня с ума. В таких условиях я провел семнадцать лет. Первого июня 1994 года президент Ельцин отпустил цены на бензин, горюче-смазочные материалы... В это время шёл «Кинотавр». И проживание в гостинице «Жемчужина» за три дня подорожало в 20 раз! Я начал тот фестиваль человеком, у которого на счетах было почти 13 миллионов долларов, а финишировал нищим, который всем должен. А «свалившиеся» деньги для многих неокрепших кончились трагедией. Яркий образец этого — дачный поселок на Ленинградском шоссе. Я называю его кладбищем дач. Там стоит примерно около 50 дач, похожих на памятники-мавзолеи, каждая из этих дач могла бы вместить в себя детский сад человек на двести. Хозяева этих домов убиты, перебиты, застрелены. В этих домах никто не живёт. Это очень характерный момент. Они ведь не знали, что делать с деньгами, которые на них свалились в начале 1990-х. Ну, купил одну машину, две, десять и что? Они не понимали же, что такое вложение денег. Тогда и бизнеса-то нормального не было. Была какая-то вакханалия! Культуры общения с деньгами не было. Да и сейчас почти то же происходит. Есть гениальные единицы. Например, Березовский — гениальный человек, хотя всё, что он делал, преступно, наживался на нас, на налогоплательщиках. Потом он свои деньги бросил на какую-то борьбу... Все же остальные просто хапнули и не знали, что делать с деньгами. Все это кончилось стрельбой, убийствами... По-моему, не надо никого сажать. Даже если отобрать у олигархов деньги, то эти деньги все равно работать не будут. Нужно заставить олигархов строить заводы, паровозы, рестораны здесь, в стране, и чтобы они платили налоги.
Вся беда в том, что сейчас все боятся — кто следующий? — и прячут деньги по всяким офшорным зонам. Меня не интересует лично Ходорковский, но мне ясно одно, что у государства достаточно сил для того, чтобы заставить работать в своей стране тех людей, которые сумели скопить деньги и научились с ними работать».
Рудинштейн и мемуары
Повторю, я очень не советовал ему публиковать воспоминания, где наша богема предстаёт в более чем невыгодном свете, но Марк был упрямцем, верящим в свою звезду, думал, что поймут. Уверен, что Марк Григорьевич раскаялся, не оценив фактор медийности: публика судит об актёрах, исходя из их экранных образов, поэтому то на Украине и выбрали президентом учителя истории Василия Петровича Голобородько из сериала «Слуга народа», презиравшего (согласно сценарию) «хохлов» (послушайте программный монолог героя в исполнении Владимира Зеленского). Ну да ладно, «песня совсем не о том».
ПРО КИНО-БОМОНД. ПРЯМАЯ РЕЧЬ
«Жалею ли я? Это вопрос, который снял у меня ощущение, что я счастливый человек. До 2009 года я был счастливым человеком, мне было не стыдно за себя. Ощущения после 2009 года двоякие. Я рассказывал о своей жизни, но границы, где заканчивается моя и начинается другая, я не знаю.
Имел ли я на это право? Не знаю. Наше общество страдает одной проблемой — талантливый человек, историческая ценность государства не может быть плохим. Общество считает: вот он есть, и не надо нам знать ничего другого. Но ведь оттого, что Марина Влади написала честную книгу о Высоцком, в которой он был не диссидентом, а пьяницей и наркоманом, он не перестал быть гением. Просто общество узнало о другом Высоцком.
Мне нужно было написать о своей жизни, о том, что я пережил. Поэтому тут корректней поставить вопрос не о мотивации, а о том, как нащупать границу. Где я переступил границу, решать потомкам. Счастливым меня это не сделало. Самое страшное обвинение для меня было в том, что я вынес сор из избы. Но я хотел сохранить эту избу в тот момент, когда она разваливалась. Повторю ещё раз, я рассказал то, что знали все, но в концепции гибели отечественного кинематографа, — почему так случилось. Я никогда ни с кем из них не дружил, поэтому и не чувствую нехватки общения…
Я их очень любил, пока не столкнулся с обратной стороной медали. Я никогда не дружил с ними, не ходил в гости, на тусовки. Оказался примелькавшимся только из-за «Кинотавра», потому что надо было участвовать в его мероприятиях. Вы никогда не найдёте мои фотографии с ними, какие бы коллажи с девочками не делали журналюги. Меня обвиняют в том, что я не попал в их общество и обозлился, но я никогда не стремился в него, потому что там скучно.
Большей частью неумные они люди, не мой это круг. Всегда человек, что-то сделавший, имеет информацию, не совсем удобную для всех. Вопрос в художественности изложения информации. Вот на это я ищу ответ.
У меня такое правило — до 30 лет человек должен вбирать в себя все вокруг. В их мир я пришёл подготовленным умным человеком, и мне стало скучно. В то же время я могу называть людей, ради которых я жил и работал. Это Зиновий Гердт, Таривердиев, Еременко, Вера Глаголева, Максим Дунаевский. После того как я оставил «Кинотавр», я начал общаться с теми, с кем хочу, а не со сволочами, банкирами и артистами, которые этого не стоили, но которые должны были приехать и представить фильм на фестивале. Мои сотрудники до сих пор мне не простили, что я бросил фестиваль, но у меня была колоссальная нагрузка, оттого что приходилось общаться с теми, с кем я не хотел, и не было возможности общаться с теми, с кем хотел. Когда не надо переваривать весь этот мусор, это счастье».
Да, эта публикация стала роковой ошибкой продюсера. При этом Рудинштейн умел мыслить стратегически:
«Пять лет назад (записано в 1997 году, то есть речь на начале 90-х – Е.Д.), когда услуги наших киностудий были настолько дешевы, что все с Запад устремились сюда, так вот, если бы все заработанные тогда деньги пошли на модернизацию студий, то они сейчас были бы не хуже немецкой студии «Дефа», которая после переоборудования превратилась в настоящую сказку. А у нас все деньги разворовали. Если бы все заработанные тогда деньги остались в стране, мы бы сегодня (1997 – Е.Д.) имели самую развитую кинематографию, потому что кино по доходности в нашей стране и через сто лет будет вторым после водки. Только надо иначе строить экономику кино, её же вообще никто не строил».
Рудинштейн и кино
Что ещё было в нём хорошего? Он был из тех, кто не помнил зла. Это свойство, конечно, почти патологическое, особенно если ты прошёл через то, через что прошёл он. Но именно оно позволяло Рудинштейну работать с любыми режиссерами, с любыми чиновниками, с любыми — прости Господи — бандитами, потому что он всех считал людьми, с которыми можно выпить + договориться. Марк был абсолютно необидчив в большом и обидчив в малом — как все живые люди. Он мог накричать, но никогда не мстил. И это, кстати, редкое качество для продюсера, который по определению должен быть немного подлецом.
А ещё — и это, может быть, самое важное — он любил кино. Не как инвестиционный проект, не как способ пропиарить очередную фабрику грез, а как странное, почти сакральное действо, ради которого можно не спать, не есть, ездить в Сочи, ссориться с мэрией, выбивать копейки у спонсоров. Когда сейчас смотришь на то, во что превратились фестивали — в презентации корпораций, — начинаешь понимать, что Рудинштейн делал что-то принципиально другое. Он делал место, где кинематографисты чувствовали себя нужными. В стране, где они были нужны, как прошлогодний снег, Марк сумел создать островок, где про них говорили, их показывали и им аплодировали.
Так что в день его юбилея хорошего о нём можно вспомнить много. Но главное, наверное, вот что: Рудинштейн был из породы людей, которые делают историю не потому, что очень хотят войти в учебники, а потому, что не могут не делать.