Марк Григорьевич Рудинштейн. Ему сейчас исполнилось бы 80. Одессит, родившийся 7 апреля 1946, всегда был самозванцем, и самозванство это было не слабостью, а сверхспособностью. Он умел делать то, что не умели делать профессионалы: доставать, организовывать, прорывать, договариваться.
«Комсомолка» вчера опубликовала мои заметки, оставлю здесь тот текст полностью.
Марк вспоминал:
«Я рос в обычной одесской семье. Мама — профессиональная домохозяйка, как говорят в еврейских семьях. Изумительно вкусно готовила. И никаких артистов у меня в роду не было. Хотя, когда в доме разыгрывались скандалы, папа и мама друг другу регулярно произносили тексты типа: «Ах, если бы не ты, я была бы балериной!», «А я был бы великим артистом!» Актёрство — это то, о чем я всю жизнь мечтал… Я видел немало интеллигентных людей среди рабочего класса и множество хамов среди высокообразованных, поэтому всегда старался быть адекватным… Я же родился на Слободке — в хулиганском районе. В 76-й школе Одессы, где я учился, было всего два еврея — я и директор и примерно до пятого класса меня нещадно лупили — только за это, как я называю, достоинство. Ну а потом к нам пришёл второгодник Лёша Лапенбург... Мы сколотили из одноклассников небольшую компанию, которая была грозой школы. Закончилось это, во всяком случае для меня, детской колонией, правда, попал я туда ненадолго...».
Настоящее его отчество было Израилевич — по отцу Касрылю, которого в 1949-м, когда вдруг СССР поддержал Израиль, соседи стали дразнить Израилевичем. Потом, в армию, в самый разгар «Шестидневной войны», Марк пойдёт уже с отчеством «по деду» — Григорьевич. Смена паспортных данных была у нас тогда делом житейским: история менялась — менялись и люди. Рудинштейн менялся вместе со страной, но так, что всегда оставался самим собой.
Это был человек, который не мог существовать вне движения. В пятнадцать он сбежал из Одессы в Николаев, чтобы не стать бандитом, — и стал судосборщиком на заводе, зарабатывая триста рублей в месяц, невиданные по тем временам деньги.
В начале восьмидесятых Рудинштейн — директор эстрадных программ в Росконцерте, организатор концертов ВИА «Здравствуй, песня!». И тут — арест. За дачу взяток и расхищение социалистической собственности. Отсидел одиннадцать месяцев, вышел, и его оправдали. Как это часто бывало в те годы, дело было не столько в преступлении, сколько в том, что человек слишком много умел, слишком много знал, слишком много мог. А в стране, где всё дефицитно, человек, умеющий доставать, всегда находится под подозрением. Рудинштейн «умел жить», и за это его наказали.
Сам он вспоминал об э том так:
«В 1982 году, при Андропове, началось знаменитое дело Росконцерта. Тянулось оно в течение пяти лет, шум шёл по всей стране. Я поначалу мало кого интересовал, ибо не входил в руководство, но в конце концов и до меня дошла очередь. Мне инкриминировали хищения в сумме 4323 рубля за десять лет! Но никаких хищений не было. Грешен — водил руководство Росконцерта в ресторан. А где же ещё решать серьёзные вопросы? Естественно, я много раз платил за ужин. Это считалось — дать взятку. В документах писали: «Перевезено столько-то тонн аппаратуры машиной 73–21». При проверке оказалось, что такой машины у Росконцерта нет. Но аппаратуру-то я перевёз. И указал в документах истинную сумму, которая и была потрачена. Следователь вцепился в то, что такой машины не было. Да у Росконцерта машин вообще не было! Просто мы на улицах ловили такси или леваков. Дело раздували, мне было трудно бороться, потому что я переживал ещё и тяжелые моменты в личной жизни. Все мои родные уехали за границу. Да, я сел в тюрьму ни за что, был оправдан, потерял пять лет жизни на суд и следствие. Но это было явлением, характерным для того времени. Какая-то неслучайная случайность. На самом деле, мой арест не был самоцелью для органов — их интересовали рыбки покрупнее. Я должен был дать показания на этих «осетров» — кто с кем выпивал да в баньку ходил… Я ходил, как меченый атом. Во все инстанции, вплоть до яслей, органы рассылали свои телексы-факсы с грифом «следователь по особо важным делам, в связи с совершением серьёзного преступления...» Ушла жена с дочкой, просто испугалась всей этой ситуации. Пока шёл процесс, она вышла замуж. Помнится, была очень удивлена, когда к ней пришли в моё отсутствие и предъявили список хищений на 18 тысяч. Мы жили в подвале, еле сводили концы с концами...».
Но главное началось после.
В 1987-м, когда страна ещё жила при социализме, а рок-музыка считалась почти что идеологической диверсией, «Марик» организовал в подмосковном Подольске первый в СССР рок-фестиваль. Его официально отменили за три дня — по радио. А он ночью обзванивал группы: «Ребята, всё в порядке, приезжайте». И они приехали. И играли сутками. И это был наш, советский Вудсток.
А в 1991-м вместе с Олегом Янковским он запустил «Кинотавр» — фестиваль, который на четверть века стал главным событием российского кино.
Тут надо понимать: когда в 1990-м Рудинштейн затевал в Подольске фестиваль «Некупленного кино» (программу которого составили 20 отечественных фильмов, не попавших в кинопрокат, несмотря на то, что в стране на тот момент существовало полторы сотни кинопрокатных объединений), разумные люди пожимали плечами — какое сейчас кино, о чём ты, дядя? Но он упромыслил. А потом перенёс всё это в Сочи. И именно благодаря ему русское кино девяностых сохранило самоуважение, а может быть, и выжило как таковое.
Одесский еврей с отсидкой за спиной, бывший администратор парков культуры и отдыха, собрал в сочинской гостинице всех, кто ещё мог снимать, и заставил их показывать друг другу фильмы. «Кинотавр» был не просто фестивалем. Это была попытка создать новую индустрию на пепле старой.
И Рудинштейн, который в 1989-м приобрёл права на «Интердевочку» и понимал в дистрибуции больше любого чиновника Госкино, оказался в этой истории главным действующим лицом. Он был продюсером, когда это слово ещё не выучили. Был человеком, который умел договариваться с теми, с кем невозможно договориться, — и умел не договаривать там, где молчание стоило дороже любых контрактов.
Но самое интересное в Рудинштейне — не его дела, а его фигура. Михаил Трофименков в некрологе написал точно: «Марк был законченным эстетическим феноменом. Трудно представить себе человека, выглядевшего более антиромантически, чем он. С таких рисовали карикатуры на нэпманов, сионистов и цеховиков. И при этом он был, сам того не сознавая, романтиком кино».
Вот в этом всё дело. Лысый, хрипатый, напористый, он в любом казино сошёл бы за бандита (помню, как на его эскапады реагировали туристы в Лас-Вегасе), а в любой приёмной — за наглого просителя. Но Марк обожал кино. Обожал по-настоящему, по-детски. Требовал, чтобы ему в Сочи привезли Депардье, а потом обижался, что тот, в хлам нажравшись, сломал в номере «Жемчужины» унитаз.
И ещё он был, как это ни смешно звучит применительно к человеку с такой биографией, совершенно незащищённым. В интервью говорил:
«Я хочу доказать, что можно делать дело, не наживаясь, не имея квартир и дач. А в ответ будто слышу: говори-говори, не здесь, так там всё у тебя схвачено. Им кажется, что они мне рекламу делают. А мне кажется, что они меня медленно добивают».
Я ценил его за поразительную открытость, преданность, смелость и чувство юмора + самоиронию. Марк непринуждённо шутил по поводу своего роста и «комплекса Наполеона». Помню, в Орландо, в местном «Диснейленде» стебался насчёт того, что на некоторые аттракционы его могут и не пустить (там кое-где для детей был фильтр по росту).
К слову, Марк-Григорич всегда с неизменным пиететом относился к своему знаменитому земляку Жванецкому. Даже пластику его подсознательно перенимал, когда рассказывал смешные байки, — а рассказчиком он был изумительным. С чувством юмора, повторюсь, у него всё было в полном порядке.
Вспоминается досадный эпизод весны 1996-го. К полувековому юбилею МГР мы с Мариной Леско задумали поздравить его по-журналистски: опубликовать портрет размером с газетную полосу и заливистый текст в исполнении Отара Кушанашвили. В день рождения вышел номер нашего «Нового Взгляда» с масштабным поздравлением на первой полосе.
Звонит Рудинштейн и спрашивает:
«За что?!».
Выяснилось: Отар накинул продюсеру десяток лет и поздравил его с… шестидесятилетием. Другой бы расстроился — недоумённых звонков юбиляру, надо полагать, хватило. Но не таков был Марик. Он искрометно острил по этому поводу, и жаль только, что все те остроты за давностью лет не вспомнить.
Ещё одна цитата:
«Я не люблю людей, которые слишком серьёзно к себе относятся. Я предпочитаю тех, что смотрят на себя как бы со стороны и комментируют свою жизнь так, как комментировали бы чужую. Если же человек слился с собой, любимым (что, кстати, часто случается с актёрами), мне он становится неинтересен. Когда воспринимаешь себя всерьёз, становишься скучным занудой. Нет зазора, в который могут войти другой человек, любимая женщина, друг, товарищ. Если ты слился сам с собой, значит, войти некуда. Поэтому я неустанно повторяю, что у наших творческих работников такой богатый внутренний мир, что другим там делать нечего».
Не боялся быть смешным. И не боялся быть ненавидимым. Потому что, как он сам говорил в интервью после рок-фестиваля, избавился от самого страшного — от чувства страха.
И ещё «Рудик» (как мы его звали) был очень наивным (понимаю, что сие не вяжется с образом фестивального Карабаса-Барабаса) и запредельно романтичным.
Процитирую:
«Мне нравятся женщины с прошлым, о которых абсолютно ничего не знаешь и можешь сам себе нафантазировать его... Как-то с писателем Трушкиным — он сочинил в то время рассказ о проститутках — мы приехали в Новосибирск. С собой у нас была всего лишь одна копия картины «Интердевочка». За весь день у нас был час перерыва, чтобы пообедать, и однажды, придя в ресторан, мы увидели у входа плачущую девушку. «Чего вы грустите? — спросил я. — Идёмте в кино, посмотрите «Интердевочку». Она разревелась ещё горше и сказала: «Я и есть интердевочка». Эта фраза меня убила... Разумеется, мы взяли девушку с собой, завязался роман... Я оставил семью, и мы прожили вместе три года. Она ушла от меня в тот момент, когда я хотел на ней жениться. Это было так неожиданно... Прихожу домой, а её нет — ну словно растаял человек. Два дня искал — сбился с ног. Как потом выяснилось, беглянка ехала поездом в Новосибирск, поэтому связи никакой не было. Я всё не мог понять: почему? — но... В общем, когда она сообразила, что я действительно хочу на ней жениться, испугалась. У неё было все, и у меня было всё... Поверьте, ей было со мной хорошо, но эта история имела продолжение. Прошли годы, она, как и подобает интердевочке, вышла замуж за англичанина, родила ребенка и... нашла меня. Я приехал в Лондонское предместье и, пока её муж был на работе, пришёл к ней домой... Было столько слёз! Она не объясняла, в чём дело, не говорила, что «вот сейчас я всё брошу и уеду с тобой», но устроила такую истерику, что пришлось оторвать от себя её руки и уйти. У неё ребёнок, муж — семья... Такая вот женская история, ещё одна... Сюжет для Пушкина!».
В конце девяностых — начале двухтысячных он попытался продать свой бизнес. Приходили люди, о которых он говорил коротко: «крымские бандиты». Поговорил с ними и понял, что ничего хорошего не выйдет. Отказал. За это его потом избили в подъезде собственного дома.
Кстати, про подъезд: и кино-бомонд, и мои коллеги-журналисты были убеждены, что Марик купается в роскоши + живёт в особняках. А он обитал в скромной «хрущёвке» недалёко от Дома Кино, где и гостей-то не принять.
В 2005-м он все-таки продал фестиваль — за два миллиона евро, хотя стоил он гораздо больше. Новым хозяевам досталась готовая, раскрученная, прибыльная машина.
А Рудинштейн затосковал. Шевелил несуразные проекты, обижался на звезд, которые когда-то порхали вокруг, а теперь позабыли его. В 2010-м, когда ему было уже за шестьдесят, Рудинштейн вдруг опубликовал скандальные мемуары. Рассказал, как Александр Абдулов просаживал в казино деньги, собранные на реставрацию церкви. Как Олег Янковский вёл себя с журналистками, имевшими неосторожность прийти в президентский люкс за интервью. Как Михаил Ефремов со сцены обозвал Ренату Литвинову проституткой. Он назвал вещи своими именами — и, конечно, его объявили лжецом и предателем.
Сейчас, когда пресловутые «файлы Эпштейна» потрясли мировую общественность рассказами про то, как именно на «острове удовольствий» развлекались Леонардо ди Каприо и Том Хэнкс (любимцы не всесоюзного, а глобального масштаба), те фестивальные «вспоминалки» про мордобития да изнасилования кажутся достаточно невинными, но тогда «файлы Рудинштейна» перепахали неискушённую публику, привыкшую отождествлять заметных актёров с их героическими персонажами.
Я отговаривал Марка от публикации, но он, ориентируясь на прогнозы медиков, считал, что стоит на пороге смерти и жаждал до своего ухода «разоблачить» кино-бомонд, в коем горько разочаровался, столкнувшись с «предательством». Беда была в том, что его и не предали то по сути: звёзды, которых Марк считал друзьями – никогда его в этом качестве не воспринимали, для них МГР был лишь удобным партнёром и попутчиком, «ничего личного».
После публикации воспоминаний с ним перестали здороваться в кинотусовке. Персона нон грата для тех, кто предпочитал не вспоминать, откуда взялись деньги и где они закончились. Но Рудинштейн не был бы Рудинштейном, если бы это его остановило. Он ушёл в театр, играл в «Театре Луны» у Проханова, снимался в сериалах — иногда в эпизодах, иногда в ролях второго плана, но всегда узнаваемо, всегда с той самой интонацией одесского человека, который всё про всех знает, но помалкивает.
И тут мы подходим к главному. Рудинштейн был типичным героем своей эпохи — и абсолютно нетипичным одновременно. Он был из тех, кого теперь называют «человеком девяностых», но это определение работает только если понимать девяностые не как время бандитов и олигархов, а как время людей, которые умели выживать там, где выжить было невозможно. Был продюсером, который создал главный кинофестиваль страны, но при этом не построил себе дворцов и не купил островов. Был скандалистом, который вывалил на публику компромат на всю кинематографическую тусовку, но при этом до конца дней оставался одним из них — только более честным, чем они.
МГР был не профессиональным продюсером и не профессиональным актёром, не профессиональным функционером и не профессиональным мемуаристом. Он был человеком, который существовал на стыке всех этих профессий — и именно в этом промежутке, в этой пограничной зоне, где кончаются правила и начинается импровизация, он был гениален.
Для кино-бомонда Рудинштейн умер в 2011 году, после «разоблачений». Де-факто умер 10 лет спустя, в декабре 2021-го. Ему было 75. За несколько недель до этого перенёс инсульт, потом инфаркт, его вводили в медикаментозную кому, подключали к ИВЛ — но, кажется, смерть пришла к нему не сразу, а сначала долго торговалась, потому что с Марком Рудинштейном всегда нужно было торговаться. Это было в его характере: торговаться за каждый фильм, за каждый контракт, за каждую минуту экранного времени — и за собственную жизнь, видимо, тоже.
Таких больше не делают, писали в некрологах. И это правда. Сейчас все умеют быть политкорректными, все умеют молчать, все знают, с кем дружить, а с кем — нет. А Рудинштейн не умел. Или не хотел. Он был последним из тех, кто делал русское кино девяностых, — делал его на крике, на нервах, на надрыве, на деньгах, которые у него то были, то их не было, то их отнимали, то он их терял.
Читал, что настоящий человек — это тот, кто способен на нестратегическое поведение, кто может сделать что-то не потому, что это выгодно, а потому, что это правильно или просто потому, что не может иначе. Рудинштейн был таким. И за это ему — спасибо. И за то, что он не побоялся быть смешным, — отдельное спасибо. Потому что там, где учат «держать лицо», смешной человек — это, может быть, единственный, кому можно верить.
Его называли авантюристом. Его называли проходимцем. Его называли последним романтиком советского кинобизнеса и первым бандитом от культуры. И все эти определения, при всей их кажущейся полярности, были одновременно и правдой, и неправдой — потому что Марк Рудинштейн принадлежал к той редкой породе людей, о которых нельзя сказать ничего однозначного, не солгав при этом хотя бы в полутоне.
И главное, что он оставил, — это ощущение, что в нашем кино, в нашей культуре, в нашей жизни вообще когда-то были люди, которые умели делать дело, не спрашивая разрешения. Они просто брали и делали. И иногда за это их сажали. Иногда — награждали. Но чаще — и то, и другое, и третье, потому что жизнь вообще не склонна раскладывать события по полочкам, а Рудинштейн был живым доказательством этого простого и печального правила.
По паспорту он так и остался Марком Израилевичем. Для всех остальных был Марком Григорьевичем. В этой двойственности, в этом постоянном балансировании между тем, что написано в документах, и тем, что есть на самом деле, — и заключалась, кажется, вся его судьба. Судьба человека, который всегда был не тем, кем казался, и казался не тем, кем был. А может быть, и был именно тем, кем нужно, — просто время было такое, что правильных ответов не давали нигде, даже в анкетах отдела кадров.