Говорят, что человек привыкает ко всему. К вечному холоду, к запаху горелого масла, даже к страху, который со временем становится тупым и привычным, как старая мозоль. Но есть вещи, к которым привыкнуть нельзя. Нельзя привыкнуть к тому, что мир вокруг тебя начинает меняться, как картинка в сломанном калейдоскопе.
Когда я открыл ту дверь под Воронежем, я ожидал увидеть что угодно: бездну, тайгу, Самойлова с его ледяной улыбкой. Но за дверью был… ливень. Плотная, серая стена воды, такая тяжелая, что казалось, будто небо решило окончательно смыть нас с лица земли. И запах. Не хвои, нет. Пахло озоном, мокрой пылью и чем-то металлическим, едким, как электролит из пробитого аккумулятора.
Самойлов стоял на крыльце, и вода стекала по его кашемировому пальто, не впитываясь, а скатываясь шариками ртути. Он протягивал мне ручку, и в свете кухонной лампы я увидел, что это не ручка. Это был обломок того самого самописца из дизельной. Острый, зазубренный кусок металла, испачканный чем-то темным.
— Подписывай, Михалыч, — повторил он, и голос его теперь звучал не в воздухе, а прямо у меня в черепе. — Баланс не сходится. Ты — лишняя единица в уравнении. Либо ты входишь в систему, либо она тебя вычитает.
Шаг в никуда
Я не взял ручку. Я просто шагнул назад и захлопнул дверь. Засов лязгнул с таким звуком, будто я запер крышку гроба. Катя сидела на полу, закрыв лицо руками, её плечи мелко дрожали.
— Миша… что там? — прошептала она.
— Там ничего нет, Кать. Просто дождь. Собирайся. Нам нужно уходить через задний двор.
Я врал. Я знал, что заднего двора больше нет. Там, за домом, где вчера цвели вишни, теперь стояла та самая вышка. Ржавая, перекошенная, она возвышалась над степью, как скелет доисторического зверя. И её прожекторы, мертвенно-белые, медленно вращались, разрезая ливень.
Мы выбежали из дома босиком. Земля под ногами была не мягким черноземом, а жестким, промороженным шлаком. Каждый шаг отзывался болью, но мы бежали. Бежали туда, где, как мне казалось, еще оставался просвет — к старой балке, где весной всегда текла речка.
— Михалыч! Стой! — донеслось сзади.
Это был не Самойлов. Это был голос Витьки. Того самого пацана, который пропал три дня назад.
Я обернулся на бегу. В свете вышки я увидел его. Витька бежал за нами, но бежал странно, дергано, будто его ноги не касались земли. На нем была та самая вахтовая куртка, но из рукавов вместо кистей рук торчали… провода. Черные, извивающиеся жгуты кабелей, которые тянулись за ним по шлаку.
— Михалыч, не бросай! Тут сеть поймала! Смотри, сколько просмотров! — орал он, и из его рта вместе со словами вылетала сизая пыль.
Закон сохранения страха
Мы скатились в балку. Воды в ней не было. Вместо речки там текла густая, черная субстанция, похожая на отработанное масло. Она пузырилась и глухо ворчала, выплевывая на берег обломки арматуры и пустые консервные банки с нашими этикетками.
— Всё, Миша, я больше не могу, — Катя упала на колени в эту жирную грязь. — Скажи мне… это ведь сон? Просто скажи, что я сейчас проснусь.
Я сел рядом с ней, обнял её за плечи. Моя рука на её фоне казалась чужой — серой, покрытой слоем графитовой пыли.
— Это не сон, Кать. Это «Февральский протокол» в действии. Мы думали, что это документ о деньгах. А это документ о реальности. Они решили, что реальность слишком дорога в обслуживании. Что проще создать модель. И мы — часть этой модели.
Над краем балки показался свет прожектора. Он шарил по дну, выхватывая из темноты ржавые трубы и наши испуганные тени.
— Система самоочищается, — раздался сверху спокойный голос Самойлова. — Пункт 7.2 предусматривает удаление неактивных элементов. Вы не голосуете. Вы не приносите прибыли. Вы — шум. А шум должен быть подавлен.
Я посмотрел на Катю. В её глазах я увидел отражение того самого леса. Она больше не плакала. Она смотрела на меня с бесконечной, нечеловеческой мудростью.
— Миша, — сказала она голосом Петровича. — Ты ведь знаешь, как остановить самописец. Нужно просто закоротить цепь.
В этот момент я понял. Вся эта погоня, весь этот страх — это была энергия, на которой работала их система. Чем больше мы бежали, тем сильнее становилась вышка. Чем больше мы боялись, тем глубже в степь прорастала тайга. Мы сами были батарейками для этого кошмара.
Замыкание
Я встал. Грязь стекала с моих ног, но я больше не чувствовал холода. Я чувствовал только ярость. Ту самую, которая проснулась во мне, когда я впервые увидел разрезанную стену вагончика.
— Слышишь ты, бухгалтер хренов! — крикнул я вверх, в ослепительный свет прожектора. — Ты думал, что можно всё оцифровать? Что можно превратить жизнь в таблицу? Но в каждой таблице есть ошибка округления. И эта ошибка — я!
Я схватил из черной жижи обломок трубы — тяжелый, острый, пахнущий десятилетним застоем.
— Катя, закрой глаза! — крикнул я.
Я не побежал прочь. Я побежал прямо по склону балки, вверх, навстречу свету. Ноги скользили, шлак резал кожу, но я видел цель. Там, у основания вышки, стоял распределительный щит. Тот самый, который я чинил сотни раз на участке. Старый, обшарпанный, с надписью «Не влезай — убьет».
Витька преградил мне путь. Его кабельные руки взметнулись вверх, пытаясь опутать меня, высосать остатки тепла.
— Подпишись на канал, Михалыч! Ставь лайк! — шипел он, и его лицо начало плавиться, превращаясь в экран монитора, на котором бежали цифры просмотров.
Я ударил его трубой прямо в центр этого экрана. Стекло брызнуло во все стороны, Витька издал звук, похожий на помехи в радиоприемнике, и рассыпался грудой горелых микросхем.
Я добежал до щита. Самойлов стоял рядом. Он не пытался меня остановить. Он просто смотрел на свои золотые часы.
— У тебя осталось три секунды до конца отчетного периода, Михалыч. Потом — архивация.
— Подавись своим архивом! — заорал я и со всей силы вогнал металлическую трубу прямо в открытые недра щита, между фазами.
Вспышка была такой силы, что мир на мгновение стал абсолютно белым. Я почувствовал, как через меня проходит ток — миллионы вольт чужого страха, чужой жадности и чужой лжи. Мои мышцы скрутило судорогой, зубы заскрежетали так, что посыпалась эмаль. А потом наступила тьма.
Пробуждение в пустоте
Я открыл глаза.
Надо мной было небо. Обычное, воронежское небо — предрассветное, нежно-голубое, с тонкими полосками розовых облаков. Пели птицы. Где-то далеко завел мотор трактор.
Я лежал на траве, посреди поля подсолнухов. Рядом сидела Катя. Она была в своей ночной сорочке, босая, но живая. Её глаза были ясными, в них больше не было леса.
— Миша… всё кончилось? — спросила она, гладя меня по голове. Её рука была теплой. Настоящей.
Я приподнялся. Огляделся. Никаких вышек. Никакого шлака. Обычная степь, пахнущая утренней росой и пылью.
Но когда я посмотрел на свои руки, я увидел… что на левом запястье у меня теперь не кожа. Там была тонкая, едва заметная татуировка в виде штрих-кода. И цифры под ним: 07.02.
Я подошел к нашему дому. Он стоял на месте. Но на входной двери не было тех шрамов от когтей. Вместо них там висела аккуратная табличка: «Объект проверен. Ошибок не обнаружено».
Я зашел внутрь, включил компьютер. Открыл Дзен.
Моей последней статьи не было. Вместо неё висел заголовок: «Техническая ошибка. Автор заблокирован за нарушение правил платформы».
Количество моих подписчиков обнулилось. Все комментарии исчезли.
Я сел на стул и почувствовал, как из глаз катятся слезы.
Мы победили. Мы вырвались из их системы. Но цена этой победы оказалась выше, чем я думал. Мы больше не существуем для мира. Мы — «удаленные элементы». У нас нет документов, нет счетов в банках, нет истории. Мы — призраки в собственной жизни.
Эпилог
Теперь мы живем тихо. Я работаю в мастерской у соседа, чиню старые тракторы — те, в которых нет ни грамма электроники. Катя садит цветы. Мы никогда не говорим о тайге. Мы никогда не смотрим новости.
Но иногда, когда ночью налетает гроза и ливень начинает бить в стекло, я выхожу на крыльцо. Я смотрю в сторону горизонта. И там, в сполохах молний, мне иногда кажется, что я вижу Петровича. Он стоит на краю поля, в своей старой куртке, и машет мне рукой. У него в руках нет ведомостей. У него в руках — обычная удочка.
Система думает, что она нас удалила. Но она ошиблась. Она просто перевела нас в другой режим. В режим «ручного управления». И теперь мы сами пишем свою историю — без протоколов, без графиков и без лжи.
Но вы… вы, кто читает это сейчас. Будьте осторожны. Если ваш компьютер внезапно выдаст «ошибку 7.2» или если вы почувствуете запах солярки в офисном коридоре — знайте. Система начала зачистку.
И помните: самое важное решение в вашей жизни всегда принимается в феврале. Даже если на календаре май.
Подпишись и поддержи автора, чтобы не потерять. Ваша подписка очень важна для меня.
Предыдущая серия:
Следующая серия: