Не родись красивой 188
Евдокия утерла лицо краем передника, но сердце её всё ещё дрожало. Радость за сына, гордость за городскую невестку, страх перед одиночеством, старая материнская жалость — всё переплелось в ней так тесно, что она и сама уже не различала, отчего плачет больше.
Кондрат был рад, что наконец рассказал родителям и про Ольгу, и про своё намерение жениться. После этого разговора у него будто что-то улеглось внутри, стало на своё место. Словно ещё одна важная черта была проведена в жизни не на словах только, а по-настоящему. Он уже приобрёл два колечка и теперь ждал лишь одного — возможности, когда можно будет снова поехать в Ельск. Всё в нём было обращено к этой будущей поездке, к встрече, к тому часу, когда сказанное между ними получит уже не одно только сердечное, но и законное, земное подтверждение.
Мысли о будущей жизни не выходили у него из головы.
Чем больше он думал, тем яснее понимал: жить с женой в разных городах — не дело. Такая жизнь с самого начала будет как бы рассечённой надвое, без настоящего дома, без общей, сложенной вместе судьбы. Муж и жена должны быть рядом. Иначе всё превращается в ожидание, в редкие приезды, в письма, в жизнь урывками. А Кондрату теперь хотелось настоящего — общего крова, общего стола, общего дня.
Но и везти Лёлю сюда ему не хотелось.
И тут он был твёрд.
Во-первых, у неё в Ельске была школа. Не просто служба, не просто место, где она получает жалованье, а дело, в которое она уже вложила и силы, и знания, и всю свою молодую горячую душу. Кондрат видел и понимал это. Лёля не числилась там для вида — она жила своей работой, и работа эта ей нравилась. Это было видно по тому, как она о ней говорила, как вспоминала детей, как всерьёз относилась ко всему школьному. Вырвать её из этого и увезти в деревню, где для неё не будет ни такого дела, ни такой опоры, значило бы сразу надломить что-то важное в самой её натуре.
Во-вторых, пока ещё ничего не хотелось говорить про Петю.
Эта мысль стояла в нём особенно тяжело. Всё, связанное с ребёнком, по-прежнему было не до конца прояснено, и Кондрат не хотел ни торопить разговоров, ни принимать окончательные решения, не дойдя до сути. Нужно было до конца выяснить, откуда взялся мальчик, чей он, какова настоящая правда его рождения и как далеко простирается право каждого из тех, кто уже успел прирасти к нему сердцем.
Но, как бы ни путались вокруг Пети все эти неразрешённые нити, для самого Кондрата мальчик уже давно перестал быть чужим.
Сейчас он считал его своим.
Не по бумаге. Не по словам. Не по чьему-то распоряжению. А тем глубоким внутренним чувством, которое приходит незаметно и уже не спрашивает, имеешь ли ты на него право. Петя вошёл в его жизнь прочно. Со своим детским смехом, своими ручонками, своим доверием, с тем живым теплом, которое ребёнок несёт за собой и которым незаметно освещает всё вокруг. И теперь, думая о будущем, Кондрат уже не отделял мальчика от самого себя.
Потому и выходило всё сложнее.
С одной стороны, в душе у него крепло редкое, светлое чувство определённости. Он знал, к кому хочет ехать. Знал, с кем хочет жить. Знал, что Лёля — его судьба. С другой — рядом стоял этот ребёнок, с его невыясненной правдой, с уже сложившейся привязанностью, с тем хрупким домашним счастьем, которое не хотелось ломать ни одним неосторожным движением.
И всё же, как ни трудно было размышлять обо всём этом, в Кондрате не было прежней внутренней смуты. Напротив, было какое-то новое, крепкое ощущение: жизнь, наконец, перестала швырять его вслепую. Пусть не всё в ней ещё ясно, пусть многое требует времени, терпения и осторожности, но главное уже обозначилось. Впереди у него была не пустота, не бесконечная дорога, не одна только служба. Впереди была семья.
Эта мысль грела его сильнее всего.
**
Кондрат выследил Митьку. Давно уже не видел его и потому не сразу был готов к тому, что увидит. Перед ним стоял не тот живой, верткий деревенский мальчишка, а боязливый, исхудавший подросток.
Митька был бледный, измождённый. Старая фуфайка висела на нём мешком, рукава давно стали коротки, и из них торчали тонкие, озябшие руки — острые, как грабли. Одежонка явно была ему мала и не грела совсем. Лёгкие портки тоже не спасали от холода, и парень дрожал всем телом, мелко, изнурённо, так, что даже зубы у него стучали. Но не один мороз бил его этой дрожью. К страху перед стужей примешивался другой страх — тёмный, тяжёлый: Кондрат его выследил. Поймал.
Митька не мог выговорить ни слова. Стоял, настороженный, как загнанный зверёк, и ждал худшего. Внутри у него уже всё было готово к наказанию. Особенно — за Польку. Но отречься от неё, от одной только мысли о ней, от того светлого, горячего чувства, которое вспыхивало в нём всякий раз, как он видел Полину, он не хотел ни при каких обстоятельствах. Полина ему нравилась. Нравилась так, как может нравиться первая, ещё почти мальчишеская любовь — без расчёта, с тем чистым огнём, от которого сердце сразу начинает биться иначе, а глаза сами ищут одно лицо среди всех.
Кондрат крепко держал его за руку. Держал не грубо, но так, чтобы Митька и не думал рвануться. Потом посмотрел на него внимательно и сказал:
— Эко, брат, до чего тебя нужда довела... Не дёргайся и не беги. Сейчас я тебе не враг. И ты мне тоже.
Слова эти прозвучали неожиданно мягко и примирительно. И взгляд у него был не карающий, а добрый.
На душе у парня чуть отлегло. Кондрат почувствовал, как внутри болезненно сжалось. Митька напоминал человека, загнанного в угол. Не было у того ни одежды, ни еды, ни свободы, ни покоя. Один страх, одна нужда. Было удивительно, как он смог продержаться всё это время.
—Решать с тобой что-то надо. До хорошего такая жизнь не доведёт. У меня к тебе есть предложение.
Митька поднял на него глаза. Взгляд был тёмный, настороженный, но в самой глубине уже мелькнуло что-то похожее на надежду.
Кондрат видел это и потому подбирал слова. Сейчас важно было не спугнуть. Не дать парню уйти в свой волчий страх.
Мороз кусал обоих за лица, ветер тянул сухую позёмку, а они стояли друг против друга — взрослый мужчина, уверенный и при власти, и мальчишка, в котором слишком рано поселилась обречённость. Митька опустил взор, постоял так какое-то время, а потом, словно решившись, вскинул голову, и посмотрел дерзко, открыто.
И от этого взгляда Кондрат на миг даже осёкся. Что-то в нём было до боли знакомое — не в чертах лица, не в голосе, а именно в самих глазах: упрямая живость, насторожённая прямота, тот тёмный, горячий отблеск, который когда-то вспыхивал у Маринки, когда она смотрела исподлобья, не прося пощады и не желая склоняться.
Кондрат замолчал на секунду, будто это внезапное сходство ударило его прямо в сердце. Потом взял себя в руки и продолжил уже ровнее:
— Поедешь со мной в город. Там есть приют для беспризорников. В том виде, в каком ты сейчас, за беспризорника ты точно сойдёшь. Даже придумывать особенно ничего не надо.
Митька слушал, не перебивая. Только лицо у него оставалось всё таким же напряжённым, и Кондрат видел: парень ещё не верит, ещё ждёт подвоха. И потому говорил медленно, внятно, будто укладывал перед ним шаг за шагом его дорогу.
— Имя можешь оставить. А фамилию возьмёшь другую. Фомин. Митька Фомин. Из Лужков.
Он сделал паузу, давая мальчишке осмыслить услышанное.
— В Лужках семья разорилась. Отец давно умер, а мать жила, тянула, но померла. Был у неё, кроме прочих, тоже Митька. Но в деревне он не остался, ушёл. Сестра сказала — на заработки. А она сама с ребятишками в доме осталась. Так что вполне сойдёшь. Ни отца у тебя нет, ни матери. Да и проверять никто не станет. Таких, как ты – много.
Предложение было тяжёлым. Но другого выхода Кондрат не видел. Здесь, в деревне, Митька был обречён. Любой день мог обернуться для него бедой. А там, в приюте, появлялся шанс — не на счастье, на выживание.
— Только дай мне слово, — сказал Кондрат и снова крепче сжал его худую, ледяную руку, — что не сбежишь оттуда.
Митька молчал. На лице его дрогнуло что-то детское, почти беззащитное. Видно было, как страшно ему принимать это решение. Город. Приют. Чужое имя. Новая жизнь, в которой нельзя будет даже вслух остаться самим собой.