Не родись красивой 189
Он глядел на Кондрата долго, будто пытался понять главное: можно ли этому человеку доверить судьбу.
А Кондрат стоял перед ним прямо, без тени жалости на лице, но с тем суровым, мужским участием, которое порой надёжнее всякой ласки. В его голосе не было ни пустого утешения, ни обмана. Только дело. Только возможность. Только тяжёлая правда: либо так, либо пропадёшь.
Митька наконец выдохнул и тихо спросил:
— А назад... в деревню, мне уже будет потом нельзя?
— Нельзя.
Парень сглотнул. Губы у него дрожали — то ли от холода, то ли от той тяжёлой обиды, которую он не мог высказать.
— А Полинка?.. — почти неслышно сорвалось у него.
Кондрат посмотрел на него особенно пристально. И в этом взгляде мелькнуло уже не начальственное, а что-то усталое, человеческое.
— Про Полинку пока забудь, — сказал он. — Сперва сам уцелей.
Митька опустил голову. От этих слов ему стало так больно, что он даже не сразу сумел это скрыть. Но спорить не стал. Видно было: понял. Или, по крайней мере, почувствовал, что спорить здесь бессмысленно.
Кондрат отпустил его руку и сказал уже мягче:
— Я тебя не на гибель веду. Запомни это. Там хоть крыша будет. Еда будет. В школу попадёшь. Учиться будешь. Только не дури. Не ломай себе жизнь.
Кондрат понимал Митьку. Понимал даже больше, чем тот мог предположить. Парень уже сколько времени жил в зверином страхе — не в том обыкновенном человеческом испуге, который проходит, стоит опасности отступить, а в постоянной, въевшейся в кровь настороженности загнанного существа. Такой страх не отпускает ни днём, ни ночью. Он делает человека диким, скупым на слова, злым на всякую протянутую руку.
— Ты можешь мне не верить, — продолжил Кондрат. — Но выхода у тебя, парень, больше нет никакого. Пропадёшь. Да и нас подведёшь под монастырь. Рано или поздно всё равно узнается, что ты в деревне. Выследить тебя — труда не составит. Поэтому приют — самый верный вариант.
Он говорил сейчас жёстко, без обиняков. Не потому, что хотел напугать, а потому, что считал: здесь лучше сразу выложить правду, как бы тяжела она ни была. Жалость, подслащённая ложью, мальчишку не спасёт.
—Там сможешь выжить. Поживёшь какое-то время, а там, глядишь, и документ дадут. По-другому помочь тебе не смогу.
Митька молчал. В лице его всё ещё читалась враждебность, но за ней уже всё явственнее проступала другая мука — та, что приходит, когда человек понимает: выбора у него нет.
— А когда ехать? — проговорил он тихо.
Кондрат ответил сразу:
— Завтра. Завтра я поеду в город. Тебя возьму.
Митька вскинул голову. В глазах его опять вспыхнуло упрямство, почти отчаяние.
— А если я не поеду?
Он всё ещё смотрел на Кондрата зло, будто этой злостью хотел удержать за собой последнее право — не подчиниться, не принять чужое решение, не дать судьбе окончательно перекинуть себя на новый берег.
Кондрат выдержал этот взгляд спокойно.
— А если не поедешь — пропадёшь, — сказал он. — Я тебе прямо говорю: потом помочь уже ничем не смогу.
Он сунул руку за пазуху, вынул завёрнутый в тряпицу хлеб и протянул парню.
— На. Держи. Выезжаем завтра утром, потемну. Выйдешь на край деревни, я тебя дождусь.
Потом добавил уже короче, суше:
— Давай. Иди. Чтоб тебя никто не видел.
Митька взял хлеб не сразу, а как-то недоверчиво, рывком, будто и в этом простом куске могла скрываться ловушка. Но пальцы его тут же жадно, почти судорожно сжались на тёплой ещё корке. Кондрат заметил это и ничего не сказал. Только ещё раз оглядел парня — худого, озябшего, упрямого, почти одичавшего от голода и страха, — и почувствовал, как внутри у него снова неприятно, тяжело сжалось.
Потом повернулся и пошёл прочь.
Кондрат зашёл в контору, доделал отчёт, выверяя последние строки с той привычной сухой тщательностью, какая давно стала ему присуща. Потом направился на конюшню, предупредил, что с утра сам возьмёт лошадь и запряжёт сани.
Домой он пришел не скоро.
Полины дома не было.
В избе стояла обычная вечерняя жизнь — Евдокия хлопотала у печи, Фрол резал скотине свеклу.
- Полина где? – спросил глухо.
Евдокия только махнула рукой, тяжело вздохнула и сказала с той материнской безысходностью, в которой уже и злость, и жалость, и страх давно перемешались:
— Переживаю я, Кондрат. До хорошего не дойдёт. Бегает на свидания к Митьке. А Митька, ты сам понимаешь... Пропадёт девка из-за него.
Кондрат ничего не ответил. Только молча сел за стол и стал есть. Когда Полинка вернулась, в глазах её уже жили напряжение и тревога.
Наконец не выдержала:
— Кондрат... ты его не обманешь?
Кондрат понял сразу, о чём речь. Но всё же сделал вид, будто не спешит понимать намеки.
— Кого я должен обмануть? Про что ты, сестра?
Полина замялась на миг, но потом выпалила прямо, как умела только она одна:
— Про Митьку. Не обмани. Его там могут поймать.
Голос у неё дрожал.
Кондрат отложил ложку, посмотрел на сестру серьёзно.
— Чего его ловить, если он сам придёт? Рассказывать о себе лишнего не будет - никто ничего не узнает.
— А там правда школа есть? — спросила она.
— Правда, — подтвердил Кондрат.
— И учиться он там сможет?
— Сможет, — твёрдо ответил он.
— А это точно?
На этом последнем слове девичья тревога прозвучала уже почти детски.
— Точно, точно, Полин. Я узнавал, — заверил её брат.
Только после этого она выдохнула, опустила плечи. Но глаза оставались беспокойными.
— Что он там, собирается? — спросил Кондрат.
Полина пожала плечами.
— А я откуда знаю?
Ответ прозвучал слишком поспешно, и Кондрат сразу понял: знает. Но не хочет выдавать. Бережёт своё — молодое, упрямое, сердечное.
Он посмотрел на неё долгим взглядом и негромко сказал:
— Ну, не хочешь говорить — не говори. Только это его последний шанс.
Полина вздрогнула от этих слов. В них было не устрашение, а правда — тяжёлая, как камень. И потому они подействовали сильнее всякого окрика.
Она молчала, опустив голову, а Кондрат смотрел на неё и думал, как странно всё переплелось в их жизни: девичье сердце, сиротская доля, страх перед властью, жалость, которая уже почти равна любви, и он сам — вынужденный стоять между жалостью и суровой необходимостью.
Евдокия, слушавшая разговор, только крестилась исподтишка да качала головой. Ей было страшно за дочь, страшно за сына, страшно за всё сразу. Но теперь, когда хоть какая-то нитка спасения для Митьки протянулась, в доме будто стало чуть легче дышать.
Утром Кондрат ждал Митьку за деревней. Кондрат сидел в тулупе, втянув голову в поднятый воротник. Второй тулуп лежал рядом, на соломе, — для Митьки. Тут же, у самого борта, стояла котомка: в ней были тёплые штаны, старые, сильно ношеные, но ещё крепкие, и такой же поношенный пиджак, давно уже снятый с чужого плеча и теперь приготовленный для нового, сиротского.
Об этой одежде Кондрат заранее попросил Евдокию. Та с готовностью перетряхнула сундук, достала старые сыновьи вещи - неказистые, латанные, потёртые, но для Митьки в такую стужу они были не просто одеждой — спасением. И туда же, в ту же котомку, Евдокия положила несколько отварных картофелин и ржаную лепёшку. Всё это делалось молча, без лишних слов, но Кондрат видел: мать хлопочет с таким участием, словно собирает в путь не чужого мальчишку, а своего.
Продолжение.