Меню на 2 дня:
10:00 Омлет с брокколи
12:00 Грецкие орехи + яблоко
15:00 Куриная грудка с булгуром
18:00 Лосось на гриле с салатом из огурцов, помидоров и оливкового масла
Бесплатные рецепты с кбжу и точным количеством ингредиентов для этого меню и меню для самостоятельного похудения в Max.
Утром я встаю раньше будильника. В квартире тихо, Аня ещё спит. Я сажусь с кружкой за стол, смотрю в окно и несколько секунд просто отдаю себя вкусу кофе.
Перед кофе взвешиваюсь.
82.6.
Девяносто первый день. Я уже слишком далеко зашла, чтобы делать вид, будто дело только в килограммах. И всё же каждое утро начинаю именно с этой цифры, будто она может ответить, как у меня идут дела.
Я собираюсь тихо, чтобы не разбудить Аню. На ходу заглядываю в её комнату. Она спит, уткнувшись лицом в подушку, и в этом есть что-то трогательное, почти детское, хотя ей уже семнадцать. Оставляю ей записку на столе и выхожу раньше неё.
На улице свежо. Я иду к остановке и думаю, что за последние месяцы у меня появилась странная привычка — всё время наблюдать за собой со стороны. Как будто я одновременно живу и смотрю: вот женщина идёт на работу, пьёт утром один кофе, считает часы до еды, старается держаться ровно, не показывать усталость, не жаловаться.
В офисе ещё не все собрались. Я успеваю включить компьютер, разобрать почту, налить воды в стакан. Постепенно подтягиваются остальные. Снова идёт обычное утреннее шуршание: сумки на стол, стук каблуков, запах духов, чей-то смех. И вместе с этим — то самое оживление, которое не исчезает второй день после появления нового сотрудника.
Я замечаю, как женщины вокруг будто невольно подтягиваются. Кто-то чаще смотрит в отражение в выключенном мониторе, кто-то поправляет волосы, кто-то начинает говорить громче и веселее, чем обычно. Меня всё это одновременно и забавляет, и раздражает. Не потому, что я лучше. Скорее потому, что слишком хорошо понимаю этот голод не по мужчине, а по ощущению, что ты ещё можешь кого-то заинтересовать.
К десяти я достаю свой омлет с брокколи. Ем за столом, пока доделываю отчёт. Еда тёплая, простая, вкусная. Когда у тебя всё по времени и по контейнерам, в жизни нет хаоса.
Ближе к полудню кто-то предлагает всем вместе пойти в обеденную зону попить чая. Я беру своё яблоко, орехи и иду тоже. За длинным столом уже сидят почти все, и в воздухе привычное любопытство — кто сядет рядом с Андреем Викторовичем, кому он улыбнётся, с кем заговорит. Мне самой смешно от того, что я это замечаю, хотя вроде бы совсем не собираюсь участвовать в этой игре.
Я выбираю самый край стола, подальше от общего гула. Хочется просто спокойно съесть яблоко и помолчать. Но через минуту он подходит со своей кружкой и, почти не раздумывая, садится рядом.
— Здесь не занято? — спрашивает он.
— Нет, конечно, — отвечаю я.
Он садится. Никакой особенной паузы не делает, не оглядывается по сторонам, не ищет глазами аудиторию. И именно это почему-то сбивает меня с толку сильнее всего. Как будто для него это действительно просто место рядом.
Сначала говорим о работе. О каком-то документе, о внутренней системе, о том, кто что знает и у кого что лучше спрашивать. Потом разговор как-то незаметно уходит в сторону. Он спрашивает, давно ли я здесь работаю. Я отвечаю. Потом он рассказывает, что долго работал в другом городе, что тяжело привыкать к новому коллективу в нашем возрасте, и улыбается так спокойно, без заигрывания, что я тоже расслабляюсь.
— У вас тут все очень живые, — говорит он.
— Это вежливая формулировка? — спрашиваю я.
Он смеётся.
— Более чем.
Я тоже улыбаюсь. И вдруг понимаю, что мне легко. Не весело, не кокетливо, а именно легко. Мы говорим про детей, про то, как быстро они вырастают, про усталость, которая после сорока уже не проходит от одного выходного. Про родителей. Про еду из контейнеров. Про то, что иногда тишина становится роскошью.
— У вас, кажется, всё очень организованно, — говорит он, кивая на мои орехи и яблоко.
— Это только кажется, — отвечаю я. — На самом деле я просто держусь за режим, чтобы не сорваться.
— Честный ответ, — говорит он. — Таких сейчас мало.
Я опускаю глаза на яблоко и почему-то чувствую, как внутри становится неспокойно. Ничего особенного не произошло. Просто разговор. Просто нормальный взрослый мужчина сел рядом и разговаривает со мной так, будто я — не фон, не “одна из женщин в отделе”, не чья-то мама, не человек-функция, а живая собеседница.
Но я замечаю взгляды. Сразу несколько. Кто-то делает вид, что занят телефоном. Кто-то слишком громко рассказывает что-то напротив. Кто-то, будто бы, вообще не смотрит в нашу сторону, но смотрит. И мне становится неловко. Я даже ловлю себя на желании отодвинуться чуть дальше, чтобы не дать повода для разговоров.
После двенадцати я возвращаюсь к работе, но сосредоточиться получается не сразу. Я сержусь на себя за эту внутреннюю дрожь. В моём возрасте и в моей жизни это выглядит почти нелепо. И всё же, весь оставшийся день я время от времени вспоминаю этот обеденный стол, его спокойный голос и собственное забытое ощущение — когда тебе интересно отвечать, а не просто поддерживать вежливый разговор.
В три я ем куриную грудку с булгуром. Как всегда, по времени. Как всегда, из контейнера. Работа помогает прийти в себя. Цифры, письма, правки, звонки — всё это возвращает меня в привычные рамки, где меньше места для лишних мыслей.
Домой я прихожу к шести. Аня уже дома, на кухне, в наушниках, режет огурцы для салата. Увидев меня, снимает один наушник и сразу спрашивает:
— Ну что, как день?
— Нормально, — говорю я, ставя сумку.
— Это звучит подозрительно спокойно, — улыбается она.
Я фыркаю и начинаю раскладывать ужин. Лосось на гриле, салат из огурцов, помидоров и оливкового масла. Мы садимся за стол, и в эти моменты я всегда чувствую что-то очень простое и важное: день может быть каким угодно, но если вечером мы вдвоём сидим на кухне и едим нормальную еду, значит, не всё так плохо.
Аня рассказывает что-то про школу, про учительницу, которая опять всех задержала, про девочку из параллели, которая покрасилась в рыжий. Я слушаю, киваю, иногда смеюсь. Несколько раз она смотрит на меня внимательнее обычного, будто чувствует, что я где-то не до конца здесь.
— Мам, ты точно в порядке?
— Да, — говорю я. — Просто устала.
Она пожимает плечами.
— Ладно. Но лицо у тебя как будто ты о чём-то думаешь.
— Я всегда о чём-то думаю.
— Это да, — говорит она и улыбается.
После ужина я быстро убираю со стола, и мы с Леной, как договаривались, выходим на прогулку. Во дворе уже мягкий вечер, фонари только-только загораются, воздух прохладный. Мы идём медленно, без спешки. С Леной легко идти молча, но сегодня мне кажется, что молчание у неё какое-то напряжённое.
Сначала я рассказываю ей про день — не всё, конечно, а в общих чертах. Что на работе по-прежнему странное оживление, что новый сотрудник сел сегодня рядом со мной на обеде, и это почему-то вызвало целую внутреннюю бурю, хотя ничего особенного не произошло.
— Ты вчера рассказывала про ту женщину, которая годами то худела, то срывалась, потому что всё время пыталась заслужить любовь, — говорю я. — Я весь день о ней думаю.
Лена долго молчит. Я уже думаю, что она не ответит. Потом она вдруг останавливается у скамейки, смотрит не на меня, а куда-то в сторону детской площадки и тихо говорит:
— Это не знакомая. Это я.
Я не сразу понимаю, что сказать. Просто стою рядом и чувствую, как у меня внутри что-то сжимается.
— Я так и думала, что когда-нибудь расскажу, — продолжает она. — Но напрямую не могла. Стыдно было. Про “знакомую” — проще. Как будто, это не ты унижалась перед зеркалом, не ты голодала днём, а ночью ела всё подряд, не ты покупала вещи поменьше в надежде, что скоро влезешь, не ты плакала из-за того, что муж давно на тебя смотрит как на мебель.
Она говорит спокойно, без истерики, но именно от этого мне становится ещё тяжелее слушать.
— Я ведь не только из-за веса мучилась, — говорит Лена. — Я всё время хотела вернуть ощущение, что я женщина. Не удобная, не правильная, не хозяйственная. Женщина. Мне казалось, что если похудею, всё вернётся. Взгляд. Желание жить. Интерес к себе. Чужое внимание. Моё собственное уважение к себе. А потом каждый раз оказывалось, что дело не только в теле.
Я ничего не говорю. Просто иду рядом.
— И самое страшное, — продолжает она, — что с годами начинаешь выпрашивать любовь даже не у мужчин. У самой себя. Как будто говоришь себе: “Ну полюби меня уже, когда я стану меньше. Когда стану красивее. Когда перестану есть. Когда заслужу”. А потом годы идут, а ты всё не заслужила.
У меня вдруг щиплет глаза. Не только за неё. За себя тоже. За всех нас. За эти контейнеры, диеты, попытки держать спину, не стареть лицом, не расплываться телом, не быть смешной, не быть лишней, не стать окончательно невидимой.
— Почему ты мне раньше не сказала? — тихо спрашиваю я.
— Потому что вслух это звучит слишком жалко, — отвечает Лена. — А я и так себя жалела слишком долго.
— Это не жалко.
— Нет?
— Нет. Это страшно. Но не жалко.
И в её лице я вижу такое облегчение, что мне хочется просто обнять её. Я так и делаю. Неловко, по-женски, коротко, но по-настоящему. Она утыкается носом мне в плечо и тихо смеётся:
— Вот дожили. Гуляем по двору и устраиваем терапию.
— Бесплатную, — говорю я.
— Самая дорогая терапия, обычно - бесплатная.
Когда я возвращаюсь домой, Аня уже у себя в комнате. Я умываюсь, переодеваюсь, сажусь на край кровати и думаю о сегодняшнем дне. О весах утром. О цифре 82.6. О том, как новый коллега просто сел рядом со мной за стол и как этого хватило, чтобы я вспомнила: внутри меня ещё что-то отзывается. О Лене, которая сказала правду.
Сегодняшний день был не про флирт, не про ревность коллег, не про чужое внимание. Он показал, как легко забыть, что ты живая.
И как странно, больно и хорошо — вдруг это вспомнить!
Продолжение следует.... Подпишись!
Угостить автора чашечкой кофе. Просто потому, что это приятно — и вам, и автору.