Дарья Десса. Авторские рассказы
Летящая ласточка. Часть 2
Коридор в тот момент показался Алине длиннее обычного. Раз примерно в десять. Это было, конечно, оптической иллюзией – он остался ровно той же длины, что и всегда, двадцать два метра от двери их кабинета до нужного места, она знала это с той точностью, с которой знают расстояния, пройденные много раз в разном состоянии духа. Но сейчас каждый метр как будто слегка растягивался – не угрожающе, но ощутимо.
Коллеги, которых она встречала на своём пути, двигались со странной медлительностью. Менеджер Сергей шёл навстречу с кружкой в руке и что-то говорил в телефон – каждое его слово, казалось, занимало секунды на три больше обычного. Секретарь Наташа несла стопку бумаг и улыбнулась Алине с тем безмятежным видом человека, у которого совесть абсолютно чиста и желудок в полном порядке. Двери открывались чуть медленнее, чем им следовало.
В какой-то момент девушке даже пришла в голову мысль – яркая, почти развлекательная, что именно так, вероятно, ощущают себя персонажи фильмов в момент, когда время замедляется перед кульминацией. Бегущие к финишу. Спасающие мир. Успевающие: нажать кнопку, перерезать провод, прыгнуть в реку с моста…
Алина тоже успела. Почти как Маша в сказке, которая успевала вовремя скрываться от гусей-лебедей.
Обратно в кабинет она вернулась спустя некоторое время. На лице было написано: я только что пережила важное, но не подлежащее широкому обсуждению событие. Такой вид бывает у людей после трудных переговоров или после медицинских процедур, о которых не принято рассказывать на рабочем месте, или после телефонного разговора с родственниками, в котором было сказано слишком много. Настолько, что лучше бы никогда это не повторять.
Оля внимательно на неё посмотрела.
– Что с тобой случилось? Умчалась, как ракета.
Алина молча прошла к своему стулу и села. Некоторое время смотрела на экран, не видя его.
– Оля, – сказала она наконец. – Будь так любезна. Убери этот чай с ласточкой от меня подальше.
– Насколько далеко?
Алина подумала.
– Чтобы я его больше никогда не видела. И да, пожалуйста, помой кружку. Чтоб даже запаха не осталось.
– Поняла, – кивнула Оля, поднимаясь и забирая посудину и коробку со стола. – Значит, эффект есть.
– Эффект есть, – подтвердила Алина. – Но я не уверена, что это тот самый, который мне был нужен.
– А какой тебе был нужен?
Алина помолчала.
– Лёгкость, – ответила она. – Фармацевт сказала – лёгкость.
– Ну, в каком-то смысле… – начала было Оля, наконец догадавшись о том волшебном свойстве китайского чая, которое только что испытала ее руководитель.
– Не надо, – остановила её Алина.
Оля кивнула и ушла в комнату отдыха.
Оставшийся день прошёл в режиме повышенной осторожности. Алина пила только воду. Вставала плавно, без резких движений. На обед взяла только сухари и чай – обычный, из автомата в холле, про происхождение которого лучше было не думать, но он, по крайней мере, имел понятную инструкцию и нормальный русский язык на упаковке.
– Ты сегодня какая-то сосредоточенная, – заметил один из коллег, заглянув в кабинет около четырёх.
– Я сегодня предусмотрительная, – ответила Алина.
– Это что-то новое.
– Это временно.
Коллега постоял ещё секунду, решил не уточнять и ушёл. Алина вернулась к документам.
К вечеру коробка с «Летящей ласточкой» оказалась на самой дальней полке шкафчика – там, где обычно хранятся вещи, о существовании которых вспоминают только при переезде или генеральной уборке: старые степлеры без скрепок, чья-то брошенная зарядка от телефона неизвестной модели, рамка для фотографии без снимка.
– Забудем об этом, – сказала Алина.
– С удовольствием, – согласилась Оля.
И они действительно забыли. Пока судьба не распорядилась по-своему, как она это любит. Случилось это через пару месяцев. За это время в офисе произошло несколько событий, не имеющих прямого отношения к «Летящей ласточке», но дающих необходимый контекст: сломалась и была починена кофемашина (дважды); Петров променял отечественный шоколад на нечто иностранное, без молочного жира; Марина с ресепшн начала опаздывать на десять минут вместо восьми, что вызвало кратковременный кризис в мировоззрении Алины, которая привыкла опираться на эту цифру как на что-то постоянное; и наконец, было объявлено о совещании, которое должно было раз и навсегда решить вопрос, остававшийся нерешённым с начала квартала.
Вопрос был сложным. Настолько сложным, что Алина к этому моменту уже не была до конца уверена, в чём именно он состоит – формулировки менялись от встречи к встрече, обрастая подпунктами и оговорками, и в итоге представляли собой нечто среднее между философской проблемой и инструкцией по эксплуатации сложного оборудования.
Иваныч – человек большой, громкоголосый, привыкший открывать совещания, как политик открывает кампанию – объявил в понедельник утром:
– Пока не решим вопрос, никто никуда не расходится.
– Звучит обнадёживающе, – тихо сказала Алина, закрывая за ними дверь переговорной.
Помещение это было небольшим – стол, восемь стульев, магнитная доска, оставшаяся в углу с прошлого раза, на которой кто-то написал маркером «ИТОГО:» и забыл дописать, что именно. На стенах – корпоративные постеры с вдохновляющими цитатами, чьё авторство было указано с осторожной приблизительностью («Японский философ», «Народная мудрость», один раз – просто «Поговорка»). За окном шёл мелкий ноябрьский дождь.
Первый час прошёл бодро. Иваныч говорил много и с воодушевлением, остальные поочерёдно соглашались и возражали в пропорции примерно три к одному. Кто-то что-то записывал. Алина рисовала на полях блокнота мелкую сетку и думала о том, что совещания – это, по сути, форма коллективного переживания неопределённости, ритуал, в котором участники создают иллюзию движения вперёд за счёт активного производства слов.
Второй час прошёл медленнее. Обсуждение начало двигаться по кругу – не агрессивно, не конфликтно, но неуклонно. Одни и те же аргументы появлялись в разных формулировках. Доска покрылась стрелками и рамочками. «ИТОГО:» по-прежнему ждало своего завершения.
К третьему часу стало ясно, что решение если и есть, то прячется где-то за горизонтом сегодняшней встречи.
– Нам нужен перерыв, – сказала Алина. – Оля!
Помощница появилась в дверях с тем скоростью, которая вызывала у Алины периодические подозрения, что та существует непосредственно за дверью в состоянии постоянной готовности, как авиация на дежурстве.
– Да?
– Принеси, пожалуйста, три чая и мне кофе.
– Обычные?
– Самые обычные, – ответила Алина, уже снова поворачиваясь к Иванычу, который в этот момент что-то говорил о синергии и ключевых метриках. – Любые. На твоё усмотрение.
Оля кивнула и вышла.
Через пятнадцать минут на столе стояли чашки. Чай был коричневым и горячим – всё, что от него требовалось. Кофе у Алины оказался правильным, без лишних претензий. Атмосфера немного потеплела – как это всегда бывает, когда в переговорный процесс вводится горячая жидкость.
– Наконец-то, – сказал Иваныч, беря чашку. – А то я уже перестал понимать, о чём мы спорим.
– Мы спорим о принципах, – ответил кто-то – Алина не уловила кто, потому что в этот момент перелистывала страницу блокнота.
– Тогда чай нам точно нужен, – согласился Иваныч и сделал большой глоток.
Обсуждение продолжилось. Кто-то говорил, кто-то возражал, Алина предложила компромиссный вариант, который поначалу понравился всем, а потом оказалось, что понравился по разным причинам, что фактически сводило компромисс на нет. Стрелки на доске множились.
Потом Иваныч замолчал. Это было достаточно заметно – шеф вообще не отличался склонностью к внезапным паузам. Он замолчал на середине фразы про долгосрочную перспективу, и молчание получилось таким отчётливым, что разговор как-то сам собой прервался.
– Что-то не так? – спросила Алина, глядя на него с интересом.
– Нет, – почему-то слишком быстро и резко ответил он. – Всё нормально, – и при этом как-то подозрительно поёрзал на стуле. Это был маленький, почти незаметный жест, но Алина его заметила – с тем вниманием, с которым замечают мелкие отклонения от привычной картины люди, три года наблюдающие за одними и теми же коллегами в не меняющихся обстоятельствах.
– Может, окно открыть? – предложил кто-то из угла. – Душновато стало, кажется.
– Нет, – сказал Иваныч с неожиданной резкостью. – Не надо окна.
– Ну, душновато же.
– Мне. Не. Душно, – произнёс он раздельно, словно объясняя что-то на иностранном языке. – Я просто… на минуту выйду.
– Куда? – спросила Алина.
Пауза.
– М-м-м… Покурить.
– Можете здесь, – сказала она, не задумываясь, и подвинула к нему пепельницу – маленькую, стеклянную, которая стояла на подоконнике, кажется, со времён основания компании и использовалась крайне редко.
– Нет, – пробормотал Иваныч. – Я не могу… здесь. Сами же сказали дышать нечем.
Последние два слова он произнёс с таким выражением, что Алина не сразу поняла, что именно они означают. Потом поняла.
Шеф вышел слишком быстро для человека его комплекции, слегка задев спинку стула, который качнулся и не упал только потому, что Алина инстинктивно придержала его рукой.
В переговорной стало тихо.
– Странно, – заметила Оля, которая как раз вошла забрать пустой поднос. – Он же у себя в кабинете курит постоянно. Не стесняется совершенно.
– Нервы, наверное, – предположил кто-то. – Вопросы-то серьезные обсуждаем.
– Или у шефа образовалась принципиальная позиция по вопросу курения в переговорных комнатах, – добавил другой голос.
– У него никогда не было принципиальной позиции по этому вопросу, – возразил третий. – Я точно помню, что в прошлом году он закуривал прямо в процессе совещания.
Через три минуты встал ещё один участник – невысокий молодой человек из отдела аналитики, имя которого Алина всегда путала с именем его коллеги, тоже невысокого и тоже из аналитики. Один был Олег Алексеевич, а второй Олег Андреевич.
– Я тоже… на минуту.
– Вы же не курите, – удивилась Алина.
– Сегодня, кажется, начну, – ответил он с таким видом, будто это было совершенно логичным решением, и вышел.
– Что происходит? – спросила Алина, обводя взглядом стол.
Оля поставила поднос и посмотрела на чашки.
– Может, чай слишком крепкий, и у них желудки заболели? – предположила она. – Я слышала, что от такого крепкого чая порой бывают приступы гастрита.
Алина тоже посмотрела на чашки, потом на Олю.
– Вряд ли, – сказала она задумчиво.
Но что-то – какая-то небольшая и пока ещё бесформенная мысль – начало шевелиться где-то на периферии сознания.
Через несколько минут из переговорной вышли все участники обсуждения. Алина осталась одна за столом с доской, незаконченным «ИТОГО:» и пустыми чашками из-под чая. Она смотрела на посуду, потом встала и вышла в коридор, поскольку прошло уже достаточно времени, и коллегам пора бы было вернуться обратно.
У двери в туалет наблюдалось движение, которое трудно было назвать спокойным и которое при другом освещении могло бы показаться комичным. Люди появлялись, исчезали, появлялись снова. Иваныч стоял у стены. Выглядел так, словно принял важное решение, но реализовать его пока не может по техническим причинам. Аналитик топтался рядом с тем же выражением.
Иваныч сделал шаг вперёд, потом шаг в сторону, потом снова к двери – и в этот момент она открылась, выпустив кого-то третьего. Шеф нырнул в чрево туалетной комнаты.
В этот момент Алина всё поняла. Это было похоже на то, как понимаешь финал детективного романа, читая предпоследнюю страницу: не постепенно, а сразу, целиком, со всеми деталями выстраивающимися в единую картину.
«Летящая ласточка». Несколько месяцев на дальней полке. Участники совещания, которые по очереди – деликатно, с различными обоснованиями – покидали переговорную.
– Оля! – крикнула Алина, почти бегом возвращаясь в кабинет.
Помощница выглянула из-за монитора, готовая к любому варианту развития событий.
– Да?
– Какой чай ты заваривала?
Оля немного помолчала.
– Тот, что стоял в шкафу.
– Покажи.
Помощница поднялась, подошла к шкафчику в углу и открыла дверцу. Некоторое время смотрела внутрь, переставляя что-то руками. Потом достала коробку. Алина увидела птицу, китайские иероглифы и почувствовала, как у неё внутри медленно холодеет.
– Только не это, – тихо сказала она.
– А что? – Оля посмотрела на коробку, потом на Алину.
– Открой…