Мишель Пастуро — французский историк-медиевист и один из самых известных исследователей символической истории цвета. Его книги о синем, красном, зелёном, чёрном и жёлтом в своё время были настоящими бестселлерами: их можно было увидеть на самых заметных полках книжных магазинов. И я прочитала их все (они до сих пор украшают мой книжный шкаф).
Все цвета интересны и книги о них достойны вашего внимания, но рассказать я хочу именно о жёлтом. Это мой любимый цвет (во всяком случае, был таким в детстве). Когда я рисовала, это был первый цвет из всей палитры, который заканчивался.
«Солнечный круг, небо вокруг» — для меня это про жёлтый цвет; радость, сочные лимоны, свет и позитив — это тоже про жёлтый. И тем интереснее было узнать, что на самом деле жёлтый цвет не всегда такой уж восторженный.
В одни эпохи — желтый про радость и богатство, в другие — про тревогу, предательство и болезни. Именно про эту противоречивость жёлтого цвета я хочу рассказать в статье.
Один из древнейших цветов в истории искусства
Жёлтый — один из самых древних цветов, с которым познакомилось человечество. Ещё задолго до появления сложных красителей люди использовали природные пигменты, и главным среди них была охра — земляной минерал с тёплым жёлто-золотистым оттенком. Её буквально добывали из земли: из глины и пород, богатых оксидами железа.
Именно поэтому охристые и землисто-золотистые тона появляются уже в первобытной живописи. Речь пока не о «чистом жёлтом» в современном понимании, а о широком диапазоне охр, рыжеватых и коричневатых пигментов, которые позднее культура начнёт сближать с жёлтым.
В пещерах Ласко и Альтамиры охристые оттенки использовались для изображения животных, фрагментов тел и отдельных деталей. Желтый и его оттенки — один из первых цветов, который человек научился не просто видеть, но и осознанно переносить в изображение.
Позже палитра расширилась. В древности жёлтые тона получали из разных источников: из растений, из дорогого шафрана, которым окрашивали ткани, а также из орпимента — яркого минерала золотисто-жёлтого цвета. Правда, он был токсичен, поскольку содержал соединения мышьяка, но его ценили за необыкновенную насыщенность.
Так жёлтый очень рано вошёл в историю искусства: сначала как природный пигмент и материал, а уже затем — как цвет, обрастающий сложными культурными смыслами.
Жёлтый как свет, солнце, золото и власть
Одно из самых древних и устойчивых значений жёлтого — это свет. Цвет солнца, тепла, спелого зерна и меда, он почти во всех культурах связан с жизнью, изобилием и энергией. Не случайно именно жёлтые и золотистые оттенки так часто ассоциируются с урожаем, зрелостью и благополучием.
Ещё в античном мире жёлтый занимал особое место в религиозных обрядах и символике света. Позднее у кельтов и германцев он связывался с богатством и даже бессмертием. Здесь жёлтый — это уже не просто цвет, а знак жизненной силы и благополучия.
Но, уже в Древнем Риме жёлтый не был единым понятием. Латинский язык различал как минимум два его смысловых оттенка.
- Croceus — шафрановый, тёплый и насыщенный тон — ассоциировался с элегантностью, красотой и женственностью, особенно в одежде и тканях.
- luteus обозначал более обычный, «земной» жёлтый и мог относиться к цвету ила, мутной воды или яичного желтка.
Уже здесь видно, что культура рано научилась различать «благородный» и «низкий» жёлтый. А дальше «расслоение» усиливается: история жёлтого начинает пересекаться с историей золота. Многие положительные смыслы — свет, богатство, святость, власть — постепенно закрепляются именно за этим цветом и материалом.
В Древнем Египте золотисто-жёлтые тона использовали в росписях для изображения украшений и божественных атрибутов: золото воспринималось как материал, неподвластный времени, а значит — связанный с бессмертием.
В христианском искусстве эту линию особенно ярко продолжает Византия. Золотой фон мозаик и икон — это не просто декоративная роскошь. Это особое пространство божественного света, в котором фигуры святых как будто существуют вне земного времени. Не случайно именно золотистое сияние становится цветом нимба — знаком не земного света, а святости и присутствия божественного.
В другой культурной традиции — китайской — жёлтый становится цветом высшей власти и исключительности. На протяжении веков он был связан с императором, а носить его могли далеко не все.
Так жёлтый закрепляется как цвет не только света, но и силы: небесной, политической, символической.
Однако, если золото неизменно остается чем-то хорошим, то «обычный» жёлтый цвет в дальнейшем нередко оказывается на периферии и легче обрастает тревожными и негативными ассоциациями. Здесь очень точно звучат слова Гёте, которые Мишель Пастуро выносит в предисловие своей книги:
«Если в своем чистом и светлом состоянии этот цвет приятен и радует нас и в своей полной силе отличается ясностью и благородством, то зато он крайне чувствителен и производит весьма неприятное действие, загрязняясь или до известной степени переходя на отрицательную сторону», — И. В. Гёте
Эта мысль особенно важна для истории жёлтого: в нём с самого начала как будто заложена двойственность — между светом и тревогой, благородством и чем-то настораживающим.
Эту двойственность особенно тонко чувствует живопись конца XIX века. У Поля Гогена в «Жёлтом Христе» жёлтый одновременно остаётся цветом сакрального света и приобретает тревожное, почти надломленное звучание. Здесь он уже не просто цвет золота и солнца, а цвет духовного напряжения и жертвы.
Жёлтый как цвет тревоги, предательства и опасности
В Средние века история жёлтого делает самый резкий поворот. Если в античности и раннем Средневековье он ещё сохранял высокий статус, то позднее его символика начинает меняться.
Жёлтый цвет всё чаще связывается с горькой желчью, демонической серой, ложью и скупостью. Причины здесь не только символические, но и телесные: жёлтый ассоциировался с болезненной бледностью кожи, с увяданием тела и природы, нарушением естественного порядка. Он начинает ассоциироваться со всем, что вызывает беспокойство и ощущение неблагополучия.
Постепенно за жёлтым цветом закрепляется всё больше негативных значений: ложь, скупость, нравственная испорченность. Поэтому в христианской иконографии жёлтым или желтовато-охристым цветом начинают выделять одежду Иуды. Этот образ наслаивает ещё одну ассоциацию с цветом — предательство. Так иконография усиливает и закрепляет уже существующую негативную символику жёлтого.
В XVI веке положение жёлтого ещё больше осложняется. В эпоху Реформации протестантская мораль объявляет войну ярким и «избыточным» цветам. В одежде начинают цениться сдержанность, строгость и тёмная гамма, а жёлтый оказывается среди первых жертв этой новой эстетики. Его начинают воспринимать как цвет слишком заметный, вызывающий и даже непристойный. В результате он почти исчезает из повседневного европейского гардероба и сохраняет маргинальный статус вплоть до XIX века.
С современным значением опасности история, скорее, обратная. Изначально жёлтый не был «цветом опасности» сам по себе. Но благодаря своей яркости и высокой заметности именно его начали использовать в предупреждающих знаках, сигнальной разметке и маркировке риска. Позже за ним закрепилось устойчивое значение тревожного предупреждения. Так цвет солнца постепенно стал ещё и цветом опасности.
Иронично, что ассоциация с чему-то тревожным живёт до сих пор в бытовой культуре. Вспомним знаменитое клише про «жёлтые тюльпаны — вестники разлуки». У этого образа нет такой же прочной исторической базы, как у средневековой символики, но культурная память с удовольствием его подхватила.
Вот, что я нашла, как предположительную основу такой ассоциации:
Якобы, существует восточное предание о князе, который, вернувшись с войны, решил проверить верность жены: ночью он положил у её ложа заговоренные ведьмой алые розы, а к утру они пожелтели, став знаком измены.
А позднее в России, в эпоху Екатерины II, по легенде, кавалеры дарили желтые розы дамам, с которыми не планировали серьезных отношений. Поэтому суеверие про измену и легкомысленность укрепилось.
Ну а в массовой культуре СНГ этот образ укрепился благодаря песне Наташи Королёвой про жёлтые тюльпаны. И даже те, кто никогда не слышал песню целиком, обычно всё равно знают о «дурной славе» жёлтых цветов.
Жёлтый как болезнь и безумие
У жёлтого есть ещё одна тёмная линия значений: болезни, старение, физический распад. Глагол «желтеть» во французском языке начинает означать не только изменение цвета, но и старение, увядание, плесень и гниение.
Особенно показательно слово «желтуха», которое Пастуро отдельно выделяет как исторически устойчивую ассоциацию жёлтого с болезнью и избытком желчи. Через телесность и медицинский язык жёлтый начинает связываться не просто с недугом, но и с более широким ощущением внутреннего неблагополучия. Здесь естественно рождается и ассоциация с психическим напряжением и безумием.
В русской культурной памяти закрепилось и выражение «жёлтый дом» — разговорное название психиатрических больниц в дореволюционной России. С этим связана устойчивая версия о том, что стены подобных заведений нередко окрашивали в жёлтые оттенки: считалось, что такой цвет действует на психику угнетающе, снижает агрессию и делает пациента более спокойным и податливым к лечению. Сегодня это объяснение скорее культурная легенда, но сама ассоциация оказалась чрезвычайно живучей.
В искусстве XIX–XX веков эту линию особенно ярко подхватывают экспрессионисты. У Эдвард Мунк тревожное жёлто-оранжевое небо в «Крике» становится почти визуальным образом нервного срыва.
У Эрнста Людвига Кирхнера кислотные жёлтые тона городских улиц усиливают ощущение тревоги и психологического давления современной жизни.
Особенно точно это формулирует Василий Кандинский, который писал о жёлтом как о цвете, который «нервирует, щиплет, раздражает» и буквально мучает человека. Здесь жёлтый уже окончательно перестаёт быть только цветом солнца и становится цветом нервного напряжения.
Как художники вернули жёлтому свет
В конце XIX века начинается своеобразная реабилитация желтого цвета. Для живописцев нового временим он становится тёплым, сияющим, наполненным жизнью. То, что в Средние века вызывало настороженность, в модернистской живописи вновь начинает восприниматься как свет, энергия и радость.
Особенно важен здесь Винсент ван Гог. Для него жёлтый — это прежде всего цвет солнца, южного света и жизненной силы. В письме брату Тео он с восторгом пишет о солнце как о жёлтом — «как лимон, как золото» — и признаётся: «Жёлтый цвет так прекрасен!»
Это чувство буквально разлито по его живописи. Его картины не про болезнь и не про тревогу, а про свет, тепло и полноту жизни. Хотя, зная о трагизме его судьбы, невольно возвращается ассоциация с безумием. Но, кажется, именно через цвет художник пытается удержать радость, солнце и саму интенсивность существования.
Эту линию подхватывают художники начала XX века, прежде всего фовисты. У них жёлтый окончательно освобождается от прежних страхов и становится самостоятельной выразительной силой. Он больше не обязан быть «натуральным» цветом предмета — он может существовать как чистая эмоция, энергия и декоративная мощь.
У Анри Матисса жёлтый нередко звучит как цвет света, свободы и почти физической радости от жизни. Здесь цвет окончательно перестаёт быть лишь символом и становится самостоятельным героем живописи.
Так в искусстве нового времени жёлтый действительно переживает реабилитацию: от цвета тревоги — к цвету света и художественной свободы.
Жёлтый как клеймо
Пожалуй, самая тяжёлая и трагическая линия в истории жёлтого — это превращение цвета в знак клейма. В определённый момент жёлтый начинает использоваться для маркировки человека — буквально как знак его инаковости и исключения из общества.
Ещё в Российской империи существовало выражение «жёлтый билет». Так назывался официальный документ, который выдавали женщинам, занимавшимся проституцией. Само словосочетание быстро вышло за пределы бюрократического языка и стало знаком общественного клейма.
Но наиболее страшное значение этот цвет получает в XX веке. Во время нацистского режима евреев заставляли носить жёлтую звезду Давида — знак, который должен был сразу выделять человека из толпы и превращать его в объект преследования. В этом смысле жёлтый становится не просто символом исключения, а инструментом насилия и дегуманизации.
Особенно трагично, что цвет, который в истории культуры так часто связывался со светом, золотом и солнцем, здесь превращается в знак смертельной угрозы. Именно в этой точке противоречивость жёлтого достигает предела: от цвета святости и радости — до цвета клейма и исторической травмы.
Почему жёлтый так нас волнует? Как цвет становится смыслом
В истории жёлтого особенно ясно видно, что цвет для человека — это почти никогда не просто физическое свойство предмета. Культура буквально создаёт реальность из ассоциаций и интерпретаций, а мы продолжаем жить внутри этих смыслов и верить в их реальность. Удивительно, как мы, люди, умеем наделять смыслом вещи, которые сами по себе, казалось бы, лишены смысла.
За одним и тем же оттенком в разные эпохи закреплялись совершенно противоположные смыслы. Самый противоречивый цвет в европейской культуре способен быть одновременно цветом святости и цветом Иуды, цветом императорской власти и жёлтого билета, цветом солнечного поля у Винсента ван Гога и знаком смертельной угрозы в XX веке.
И, возможно, именно поэтому он так сильно действует на нас до сих пор. В нём нет устойчивого, «безопасного» значения. Жёлтый всегда находится на границе: между теплом и тревогой, жизнью и увяданием, светом и предупреждением. Наверное, именно эта внутренняя двойственность и делает его таким живым.