— Разговор к тебе есть на миллион, сестрёнка! — тихо, почти шепотом сказала Клава, цепко схватив меня за локоть и отводя в спальню.
В тот вечер у нас с мужем Игорем были совсем другие планы. Мы собирались просто посмотреть телевизор и пораньше лечь спать — неделя выдалась тяжелой. Но около семи вечера в домофон настойчиво позвонили. На пороге стояла Клава со своим новым мужем Глебом.
Мы Глеба-то толком и не видели ни разу. Клава развелась со своим «олигархом» меньше года назад, погоревала немного для приличия, а тут — бац! — и уже новый штамп в паспорте. Глеб оказался мужчиной шумным, с красноватым лицом и бегающими глазками. От него уже слегка веяло перегаром.
— Мы мимо проезжали, решили — чего это мы к родне не заходим? — Клава бесцеремонно прошла в прихожую, скидывая сапожки. — Познакомимся хоть по-человечески!
Я вздохнула и пошла на кухню. Гости… всё-таки. Благо, всегда готовлю с запасом, так что жаркого хватило на всех. Выставила на стол банку соленых огурцов, нарезала сало, достала заначку мужа — бутылку хорошего коньяка. Я видела, как у Глеба загорелись глаза при виде спиртного.
Пока наши мужики на кухне находили общий язык, сопровождая каждую стопку громким смехом, Клава стала подозрительно поглядывать на меня. Наконец, когда Глеб завел очередную историю, Клава поманила меня пальцем.
Она отвела меня в спальню, плотно прикрыла дверь и присела на край кровати.
— Как там бабулька наша? — спросила Клавка и многозначительно улыбнулась.
У меня внутри ёкнуло. «Бабулька наша». Последние три года ни Клава, ни наша мать даже не спрашивали о здоровье бабушки Анны.
Всё началось, когда у бабули случился первый микроинсульт. До этого она была нужна всем — энергичная, крепкая, она и на даче впахивала, и банки с соленьями нам сумками передавала. А уж сколько раз мама и Клава бегали к ней со словами «дай денег до зарплаты», и не сосчитать. Бабушка никогда не отказывала.
Но как только здоровье её дало сбой, как только она превратилась из «помощницы» в человека, которому самому нужна помощь — она вдруг в одночасье стала обузой.
Мама моя, родная её дочь, вдруг резко «вспомнила» все детские обиды. Сидела у нас на кухне и рассуждала:
— Вот вы говорите — мать, мать... А она мне жизнь сломала! Помнишь Димку Яшкова? Я же его любила, а она запретила мне с ним встречаться, сказала — хулиган. А Димка теперь бизнесмен, в Москве живет! Была бы я сейчас королевой, а не на почте за копейки сидела. Не хочу я к ней ходить, видеть её не могу, у меня давление сразу прыгает.
Клава тогда тоже нос воротила. Она как раз замуж за богатого дядю вышла, обвешалась золотом и стала такая важная, что к ней, как говорится, на кривой козе не подъедешь.
А я не могла так. В моей памяти бабушка была не «обузой», а тем самым светлым человеком, который готовил лучшие в мире пирожки с морковкой. Если кто-то скажет, что морковная начинка — это невкусно, значит, он просто не пробовал бабулиных творений.
И вот я осталась один на один с этой бедой. Сын бабушки, мой дядя, ещё в молодости уехал на Кавказ, завел там семью и как-то постепенно растворился из виду. Мама и Клава демонстративно «болели», когда нужно было везти бабушку к врачу или просто помыть полы в её квартире.
Я ходила к ней трижды в неделю. Таскала тяжелые сумки с продуктами, покупала лекарства на свои деньги, потому что бабушкина пенсия уходила на коммуналку и еду. Мы сидели с ней в её маленькой кухоньке, она пила чай вприкуску с сахаром и всё спрашивала:
— Варенька, а Люда (это мама моя) как? Совсем зашивается на работе? А Клавочка? Что же не зайдут хоть на пять минут?
И я врала. Смотрела в её прозрачные, полные слёз глаза и врала, что у них завалы, командировки, болеют. А сама видела — бабушка всё понимает. Понимает, что дочке и внучке она просто неинтересна. Она тихо плакала, отворачиваясь к окну, а у меня сердце на куски рвалось.
И вот теперь Клава сидит в моей спальне и спрашивает: «Как там бабулька?»
— Бабулька как? — я не выдержала. — А ты сходи к ней, Клав, да сама спроси, как она. Сходи, посмотришь, каково ей, когда родная дочь и одна из любимых внучек дорогу к ней напрочь забыли. Сходи-сходи, она тебя как раз вчера вспоминала, плакала, спрашивала, не случилось ли чего у тебя.
Клавка надулась, как обиженный ребенок.
— Да ладно тебе, Варь, — буркнула она, кривя губы. — Чего ты напряглась-то сразу? Спросить уже нельзя, что ли?
— Нормально всё у неё, — ответила я, но тут же осеклась. — Хотя, какое там «нормально»? Плохо всё, Клава. И с каждым днём только хуже. Память её подводить начала, иногда по пять раз одно и то же спрашивает. Видит уже совсем плохо, в телевизор чуть ли не носом утыкается. Пытается по квартире ходить, храбрится, а у самой ноги как ватные. Я каждый раз ухожу и боюсь: а вдруг упадет? Вдруг сломает себе что-нибудь?
Клава вдруг начала моргать одним глазом.
— А ты не думала… ну, того… — начала она невнятно, продолжая подмигивать.
Я смотрела на неё в упор и не понимала, что это с ней. То ли нервный тик, то ли она так пытается мне какой-то тайный знак подать.
— Чего я не думала? О чём ты, Клав? Говори по-человечески, не дергайся.
— Может, её, того, в специальное учреждение отправить? — выпалила она наконец.
— В какое такое специальное учреждение? — спросила я, хотя уже всё поняла.
— Ну, Варька, не тупи! Есть же такие места. Там уход, врачи круглосуточно, режим. Ей же там лучше будет!
— Есть такие учреждения, — медленно кивнула я. — Но, насколько я знаю, приличные места стоят бешеных денег. У тебя что, Клав, миллионы в кармане завелись? Откуда такая щедрость вдруг?
— Варь, ты как была простушка наивная, так и осталась. Тут же схема элементарная. Ты сейчас у бабули в доверии, она тебя слушает. Идешь с ней к нотариусу, оформляешь генеральную доверенность на хату, и мы её потом того…
— Чего — того?
— Да продадим мы квартиру, чего тут непонятного! Денег хватит, чтобы и за её богадельню платить, ещё и нам с тобой останется — поровну разделим. Всем же хорошо!
Я на секунду потеряла дар речи. В голове не укладывалось, как можно вот так!
— Ты совсем?!!— я уставилась на сестру выпученными глазами. — Где ты была все эти годы, когда ей плохо было? Когда у неё давление за двести зашкаливало, когда она по ночам от одиночества выла? Ты хоть раз ей пачку творога купила? Думаешь, у меня так много лишнего времени и сил было, чтобы в одиночку её тянуть, пока ты по курортам с мужем моталась?
— А, понятно! — зашипела она. — Значит, вот так ты запела? Себе всё заграбастать хочешь? Ну уж нет, дорогая! Мы с мамой — прямые наследницы. Найду я лазейку, не сомневайся. Подключу юристов, они быстро подскажут, как тебя заставить делиться!
— Да ты…, да я… — у меня перехватило дыхание. — Да не в этом дело вообще! Ты правда думаешь, что я с ней из-за квадратных метров вожусь? Да подавитесь вы этой квартирой! Поделюсь я с вами, и с тобой, и с мамкой, забирайте свои жалкие доли, чтоб вы ими подавились! Только бабушку, пожалуйста, не трогайте. Дайте ей дожить спокойно в своём доме, на своей кровати!
— Вот как? — Клавка мгновенно сменила тон, её глаза забегали. — Тут, Варь, такое дело просто… Деньги прямо сейчас очень нужны. Может, ты мне займёшь тогда под будущую долю?
Я поняла, что еще минута — и я за себя не ручаюсь.
— Вон! — крикнула я, тыча пальцем в сторону двери. — Вон отсюда, я сказала! И больше не приходи в мой дом. А то я передумаю насчёт долей и вообще на порог не пущу!
Клавка вздрогнула и попятилась назад, к выходу.
— Ладно-ладно! Чего ты взвилась-то? Прямо слова сказать нельзя. Глеб, пошли!
Из кухни показалась раскрасневшаяся физиономия Глеба.
— Да подожди ты, Клава! Мы же только общий язык нашли!
— Не надо уже! — Клава дернула его за рукав. — Всё равно мы сюда больше не придем! Пошли, я сказала!
Глеб тяжело вздохнул, пожал плечами и протянул руку моему ошарашенному мужу, который так и сидел с открытым ртом. Они торопливо распрощались, и в коридоре хлопнула входная дверь.
Я опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Меня ещё долго трясло.
Больше Клава не появлялась. Бабушке я, конечно, ничего не сказала. Зачем ей знать эту грязь? Пусть думает, что они просто очень занятые люди, что у них «дела, командировки».
Каждый раз, приходя к ней, я смотрю, как она бережно хранит в серванте старую фотографию, где мы с Клавкой маленькие, с бантами, сидим у неё на коленях. Бабуля гладит это фото сухими пальцами и улыбается своим воспоминаниям. А у меня язык не поворачивается сказать ей правду — что её «красавица-внучка» уже давно мысленно упаковала её вещи в чемодан для дома престарелых, лишь бы поскорее разделить её скромное богатство. Нет уж, пусть лучше верит в мою ложь. Так ей будет спокойнее.
Живи, бабуля, долго-долго, а я тебя в обиду не дам.