— Собирайся, — сказал он.
— Бери только самое нужное.
— Что? — Лена не поняла. — Куда?
— Ко мне. Ты не можешь здесь оставаться. Свекровь тебя сожрёт. А если Степан выйдет под залог — он тебя убьёт. Ты же знаешь.
Лена знала. Она знала это лучше, чем то, сколько будет дважды два. Свекровь не простит. Степан — тем более. Даже если его посадят на срок, рано или поздно он вернётся. А вернувшись, он не станет разбираться, кто прав, кто виноват. Он просто возьмёт топор.
— У меня документы… — начала она.
— Бери всё. Я подожду.
Он говорил шёпотом, но в этом шёпоте была такая сила, что Лена подчинилась, не задавая больше вопросов. Она метнулась в спальню, вытащила из ящика стола паспорт, свидетельство о рождении Алёнки, все деньги, какие нашла — жалкие две тысячи, заначенные на чёрный день. Сунула в пакет смену белья для дочки, бутылку воды, печенье.
Аля не проснулась даже когда её заворачивали в одеяло — сказалась усталость и боль, которая вымотала ребёнка до предела. Лена подхватила дочку на руки, прижала к себе.
— Всё, — сказала она, обернувшись к Василию.
Он кивнул и взял её за локоть — осторожно, но твёрдо.
— Идём.
***
Они уже были в дверях, когда из своей комнаты вышла Зинаида Петровна.
Она стояла в проходе, загородив дорогу. В ночной сорочке, с распущенными седыми волосами, с горящими глазами — она была похожа на ведьму . Лена даже отшатнулась.
— Ах ты, паскуда, — прошипела свекровь, глядя на Василия. — Я знала. Я всё знала. Это ты моего сына подставил. Ты, тюфяк. Друг называется.
— Зинаида Петровна, — начал Василий, но она его перебила.
— Молчи! С тобой я ещё разберусь. — Она перевела взгляд на Лену, и глаза её сузились в щёлки. — А ты... ты ещё хуже. Ты мужа в тюрьму засадила, ты с любовником своим сговорилась, ты ребёнка с собой тащишь к кому? К этому уроду? Чтобы он ,что?
— Чтобы он её спас, — тихо сказала Лена. — Чего вы не сделали. Никогда.
— Ты не имеешь права! Это мой дом! Это мой сын! Это моя внучка! Ты никто! Ты приживалка! Ты...
— Мы уходим, — перебил Василий. Он шагнул вперёд, заслоняя собой Лену с Алёнкой.
— Не шумите, людей разбудите.
— А пусть все знают! Пусть вся деревня знает, какая ты сука! — Зинаида Петровна уже не кричала — она выла. — Ленка-блудница! Мужа сдала, с любовником сбежала, ребёнка у бабки крадёт! Да чтоб ты сдохла! Чтоб у тебя руки отсохли! Чтоб...
Она осыпала их проклятиями, не стесняясь в выражениях. Лена никогда не слышала от неё таких слов — даже в самые страшные ссоры свекровь держалась в рамках. Сейчас рамки рухнули.
Василий потянул Лену к выходу.
— Не смей! — заорала свекровь им в спину. — Я в полицию заявлю! В прокуратуру! Вы у меня оба сгниёте в тюрьме! Ленка, вернись, пока не поздно! Вернись, дура!
Они вышли на крыльцо. Свекровь выскочила следом, босиком, в одной сорочке, и продолжала орать в темноту:
— Украла! Украла ребёнка! Люди добрые, видели? Она внучку у меня украла! С вором сбежала! С убийцей! Васька — убийца! Он моего сына в тюрьму засадил!
В одном из соседних домов зажёгся свет. Потом в другом. Собаки заливались лаем на всю улицу.
— Быстрее, — прошептал Василий и подхватил Лену под локоть.
Они побежали через двор, к калитке. За спиной всё ещё гремел голос Зинаиды Петровны — высокий, истеричный, похожий на сирену.
— Чтоб ты сгорела в аду! Чтоб...
Калитка захлопнулась, отсекая голос. Но даже через улицу, даже в доме Василия, куда они вбежали, задыхаясь, Лена всё равно слышала этот вой. Он преследовал её до самого утра.
***
Василий запер дверь на засов. Задёрнул шторы.
— Садись, — сказал он, указывая на кровать. — Клади Алёнку.
Лена опустилась на край постели, осторожно переложила дочку на подушку. Девочка всхлипнула, пошевелила сломанной рукой, но не проснулась — сон был глубже, чем обычно. Сказалась усталость и боль.
Василий стоял у печки, не зная, куда девать глаза.
— Я воды нагрею, — сказал он. — Чаю сделаю. Ты, наверное, замёрзла.
— Василий, — окликнула его Лена. — Сядь.
Он сел. Напротив, на табуретку. Между ними был стол, свеча, тишина.
— Ты знаешь, зачем мы здесь, — сказала Лена. Она не спрашивала — утверждала. — Ты помог. Я обещала заплатить.
Василий опустил голову. Долго молчал — так долго, что Лена уже начала думать, не передумал ли он. Потом поднял глаза — и она увидела в них то, чего не ожидала: боль.
— Я не за этим тебя позвал, — тихо сказал он. — Я позвал, потому что ты пропадёшь там. Свекровь тебя сожрёт. Я это видел. Все видели.
— Но ты же знал, на что идёшь. Когда соглашался с ружьём.
— Знал.
— И знал, что я не люблю тебя.
— Знал.
— И знал, что я приду к тебе не потому, что хочу, а потому, что должна.
Василий молчал. Потом кивнул — один раз, тяжело.
— Знал, — повторил он. — Всё знал.
— И всё равно согласился?
Он посмотрел на спящую Алёнку — на её бледное лицо, на перевязанную руку, на тёмные круги под глазами. Потом снова перевёл взгляд на Лену.
— Я люблю тебя, — сказал он просто. — Уже много лет. Думаешь, я не понимал, что ты меня никогда не полюбишь? Понимал. Но помочь — это единственное, что я мог.
Лена хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она вдруг осознала, что этот тихий, незаметный мужик, которого все считали тюфяком, на самом деле был сильнее Степана. Сильнее — потому что умел любить не требуя. Сильнее — потому что жертвовал собой, зная, что не получит ничего взамен.
— Я заплачу, — повторила она. — Как договаривались.
— Лена…
— Не спорь. Это не из благодарности. Это из честности. Ты сделал своё дело — я сделаю своё.
Она встала, подошла к нему. Взяла за руку. Подвела к кровати...
— Ложись, — сказала она. — Я рядом.
Василий послушался. Он лёг на край, боясь прикоснуться к ней, боясь даже дышать в её сторону. Но Лена сама придвинулась, положила голову ему на плечо. Не потому, что хотела. А потому, что так было надо.
***
Она повернулась к нему. В темноте его лица было не разглядеть — только блеск глаз, влажных, как после дождя. Он смотрел на неё с такой надеждой, что у Лены заныло под ложечкой. Она знала этот взгляд. Так смотрят на икону в чужом храме — молятся, но не смеют прикоснуться.
— Я не умею… — начал он и замолчал.
— Ничего, — сказала Лена. — Я умею.
Она взяла его руку и положила себе на талию. Рука дрожала — крупной, некрасивой дрожью. Василий дышал часто и шумно, как загнанная лошадь.
— Не бойся, — сказала она и сама удивилась своему спокойствию. — Всё хорошо.
Она сама сняла с себя рубашку. Сама придвинулась ближе. Сама поцеловала его — в щёку, в уголок губ, куда-то мимо, потому что на губы не смогла. Слишком интимно. Слишком по-настоящему.
Василий замер на секунду, а потом его прорвало.
Он целовал её жадно, неловко, захлёбываясь, будто боялся, что она исчезнет. Руки его — грубые, в мозолях, в застарелой смазке — гладили её плечи, спину, волосы. Он бормотал что-то бессвязное, то ли молитву, то ли признание:
— Леночка… родная… я так долго… ты даже не знаешь…
Лена терпела. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, где трещина рассекала побелку пополам, как молния. С каждым его движением она возвращалась в тот вечер, когда Степан впервые ударил её. Тоже было больно. Тоже хотелось зажмуриться и исчезнуть.
Но сейчас боль была другой. Не физической — душевной. Потому что Степан брал силой. А Василий брал любовью — и это было страшнее. Страшнее, потому что она не могла дать ему того же. Не умела. Не хотела. Не могла.
— Ты меня любишь? — прошептал он ей в плечо. — Скажи, что любишь.
Лена закрыла глаза.
— Люблю, — сказала она.
Это была ложь. Самая страшная ложь в её жизни. Но она обещала заплатить. И платила — не только телом, но и словами. Потому что Василий заслужил хотя бы эту иллюзию.
Он заплакал. Прямо на её груди, не стесняясь, не скрывая. Слёзы текли по его щекам и капали ей на ключицы — тёплые, солёные, живые.
— Я тебя никогда не брошу, — говорил он между всхлипами. — Никогда. Ты моя теперь. Мы вместе. Слышишь? Мы семья.
Лена гладила его по голове — машинально, как гладила Алёнку, когда та боялась грозы. И думала о том, что это, наверное, и есть ад. Когда тебя любит тот, кого ты не можешь полюбить. Когда ты врёшь ему в лицо, а он верит. Когда ты терпишь его ласки, считая минуты до рассвета.
— Спи, — сказала она тихо. — Завтра будет новый день.
— Ты останешься? — спросил он, уже засыпая. — Не уйдёшь?
— Останусь.
Она осталась. Лежала рядом, слушая, как его дыхание становится ровным, как сон уносит его в мир, где она действительно его любит. А сама смотрела в окно, на серое предрассветное небо, и ждала.
Ждала, когда можно будет встать, умыться холодной водой и сделать вид, что ничего не случилось.
Ждала, когда кончится эта ночь.
Но она не кончалась. Она тянулась бесконечно — как вся её жизнь.
***
Под утро Аля проснулась и заплакала.
Лена вскочила мгновенно, натягивая рубашку на ходу. Подбежала к дочке, взяла на руки, прижала к себе.
— Тише, тише, моя хорошая, — зашептала она. — Мама здесь.
— Больно, мамочка, — плакала Аля, показывая на руку.
Василий сел на кровати, спросонья ничего не понимая. Увидел Лену с ребёнком — и на его лице появилась такая нежная, такая светлая улыбка, что Лене захотелось закричать.
«Он думает, что мы семья, — поняла она. — Он думает, что эта ночь что-то значит. Что я останусь. Что я…»
— Я схожу, вскипячу чайник— сказал он и встал, натягивая штаны. — Ей, наверное, попить надо. И тебе.
Он вышел . Лена осталась одна с Алёнкой. Смотрела на дверь, за которой скрылся Василий, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое.
«Что я наделала? — подумала она. — Я дала ему надежду. Я сказала «люблю». Я позволила ему думать, что…»
Она не договорила. Потому что знала ответ: она сделала то, что обещала. Ни больше ни меньше. А то, что Василий сам придумал себе сказку — не её вина.
Аля перестала плакать, уткнувшись носом в материнскую грудь. Лена гладила её по спинке и смотрела в окно. Там, за мутным стеклом, начинался новый день — серый, холодный...
Но они были живы. Аля была жива. И рука её когда-нибудь заживёт.
Остальное — потом.
Продолжение следует ...