Вы наверняка знаете такого человека. Или даже нескольких. Они жалуются на работу, но отвергают любые предложения о смене места. Они плачут от одиночества, но когда кто-то пытается с ними познакомиться, они выстраивают стену. Им предлагают помощь или решение, а они находят десять причин, почему это не поможет и не сработает.
Айн Рэнд в романе «Источник» дала одну из самых чеканных формулировок подобного состояния устами своей героини:
«...я отказываюсь быть счастливой в их мире. Я принимаю страдание».
Почему человек принимает страдание как единственно возможную форму существования? Потому что страдание честно. Оно не требует от нас закрывать глаза на несправедливость, пошлость, жестокость или банальное несовершенство окружающей действительности. Быть несчастным в несовершенном мире — это логично. Это доказывает, что у тебя есть вкус, нравственное чутье и ты не смирился с несправедливостью и негативом. Некая форма протеста. А быть счастливым в том же самом мире — это как будто поставить следующую подпись под всем, что тебя окружает: «Раз я счастлив, значит, меня все устраивает. Значит, я одобряю эту серость, эту ложь, эту нехватку любви и денег».
И вот тут включается защитный механизм.
Человек начинает культивировать в себе страдание, потому что это единственный способ сохранить внутреннюю чистоту. Он говорит себе: «Я мог бы быть счастливым но по-животному, по-обывательски, тупо радуясь вкусной еде или солнцу за окном, а это было бы предательством моих внутренних идеалов. Я вижу, как мир далек от совершенства, и моя боль — это плата за это видение. Если я перестану страдать, я перестану быть собой».
И здесь возникает ключевой поворот. Стремление к несчастью — это на самом деле отчаянная попытка сохранить контроль. Сдаться счастью страшно. Счастье непредсказуемо, оно зависит от других людей, от обстоятельств, от удачи. Его нельзя гарантировать. А страдание — можно. Оно всегда под рукой. Оно послушно. Отказавшись от счастья заранее, человек перехватывает инициативу у судьбы. «Ты не сделаешь меня несчастным, потому что я уже несчастен по собственному выбору. Более того, я горжусь этим выбором». Это иллюзия силы, но именно она держит многих в плену.
Вторая причина, по которой люди так цепляются за отказ от радости, это чувство вины. Особенно остро оно проявляется у тех, кто вырос в среде, где счастье считалось чем-то постыдным, легкомысленным или ворованным. «Пока кто-то страдает, я не имею права улыбаться». Эта установка въедается в плоть. И тогда любая попытка порадоваться встречается внутренним саботажником. Он шепчет: «А ты посмотри на новости. Посмотри что происходит в мире, вокруг. А ты вспомни, что у твоей соседки горе. Как ты смеешь быть счастливым?» Человек начинает воспринимать счастье как неуважение к страданиям всего мира. И выбирает быть несчастным за компанию, даже если компания — это абстрактный «неидеальный мир».
Но правда, которую трудно принять, заключается в следующем. Отказ от счастья не делает мир лучше. Он не облегчает чужих страданий. Он не приближает идеал. Он только превращает самого человека в пустое место, в добровольного аскета без монастыря и без Бога. Человек, который «принимает страдание», на самом деле не борется с несовершенством мира. Он просто капитулирует перед ним, обернув капитуляцию в тогу благородства.
Истинная смелость, возможно, заключается не в том, чтобы презирать радость из-за несовершенства реальности, а в том, чтобы вопреки этому несовершенству все равно позволить себе быть живым. Смеяться, когда вокруг серость. Любить, когда вокруг предательство. Чувствовать благодарность за малые вещи, даже если большой мир рухнул. Стремление к несчастью — это всегда сделка. Ты продаешь свое счастье за иллюзию морального превосходства. Ты говоришь: «Я слишком хорош для этого мира, чтобы быть в нем счастливым». Но на деле это просто трусость перед жизнью.
Жизнь никогда не будет идеальной. Если ждать разрешения на счастье от совершенства, можно умереть так и не дождавшись. И в этом, пожалуй, главная трагедия тех, кто сделал страдание своим убежищем. Они приняли боль не из-за силы, а из-за страха перед хрупкой, небезопасной, но всё же настоящей радостью.