Записную книжку я нашла через неделю после похорон. Разбирала мамину тумбочку с отклеившейся ножкой. В ящике лежали очки в пластиковом футляре, упаковка корвалола и маленькая книжка в коричневом переплёте.
Я открыла её, думала, там телефоны. Поликлиника, дежурная аптека, соседка снизу.
На первой странице маминым почерком, крупным, с буквой «д» как у первоклассницы:
«3 марта. Мирочка звонила. Говорила быстро, торопилась. Сказала, что забежит на выходных. Не забежала».
Я медленно перевернула страницу.
«11 марта. Мирочка не звонила 8 дней. Я позвонила сама, она не взяла трубку. Перезвонила на минуту, сказала: мам, всё хорошо, потом поговорим».
И дальше. И дальше.
Самым страшным оказались вовсе не сами эти скупые записи. А то, что моя мама в одиночестве считала дни. Ставила аккуратное число и писала: «не звонила 5 дней», «не звонила 12 дней», «не звонила 9 дней».
***
Маме было семьдесят три. Бывшая учительница, на пенсии уже давно. Жила одна в однушке на окраине, лифт ломался каждый месяц.
Я же жила всего в сорока минутах езды на машине. Сорок минут, не на другом конце страны.
Я ездила к ней от силы раз в месяц. Привозила тяжелые пакеты с продуктами, дежурно целовала в сухую морщинистую щёку. Мама суетливо накрывала на стол, доставала из серванта вишнёвое варенье. А я быстро пила чай и то и дело косилась на экран смартфона.
— Мам, мне уже пора бежать, — я отодвигала чашку. — Завтра вставать рано на работу, отчёты горят.
— Конечно, доченька. Конечно-конечно, беги, — она тут же начинала собирать посуду.
Она провожала до двери и стояла на пороге, пока я не заходила в лифт. Однажды я забыла перчатки и вернулась через минуту. Мама всё ещё стояла. В тапочках, в халате, на сквозняке.
— Мам, ты чего тут мёрзнешь?
— Да я так, просто проветриваю коридор.
Не проветривала. Просто слушала мои шаги.
***
Я сидела на голом матрасе и листала дальше. В комнате пахло мамой: лаванда, корвалол и что-то неуловимое, от чего горло сжималось.
«28 апреля. Мирочка приезжала! Привезла таблетки от давления и печенье "Юбилейное". Сидела полчаса. Забыла печенье нераспечатанным. Поставила прямо рядом с вареньем».
«21 мая. День рождения Мирочки. Мирочка сказала: спасибо, мам, вечером поговорим. Вечером не позвонила. Купила ей шарф, голубой. Или она уже не любит голубой? Давно не спрашивала».
Тот шарф я всё-таки получила. Акриловый, жутко колючий. Просто сунула его в дальний угол шкафа. Позвонила ли сказать спасибо, даже не помню. Вот что по-настоящему страшно: я просто не помню.
«15 августа. Мирочка не звонила 13 дней. Нашла открытку, из третьего класса. "Мамачке от Миры. Ты самая лучшая". "Мамачке" через А. Не выбросила».
Сама открытка лежала прямо между страницами. Пожелтевший картон, кривой цветок фломастером. Я положила её в карман куртки и носила с собой три дня. Положишь её куда-то в ящик, и она ведь сразу станет просто цветной бумажкой.
«3 сентября. Приезжала Мирочка. Посидела двадцать минут, чай так и не допила. Вылила, помыла, убрала в шкафчик. Синяя чашка, с трещиной на ручке. Стоит отдельно от моих».
Синяя чашка. Я пила из неё с пятнадцати лет. Мама двадцать семь лет хранила чашку с трещиной, держала отдельно на верхней полке. А я не могла набрать номер раз в три дня.
***
«17 октября. Мирочка не звонила 11 дней. Холодно, батареи не включили. Купила обогреватель, дорого, но ночью зубы стучали, делать нечего. Мирочке не говорю. Она предложит переехать, а я не хочу мешать. У них своя жизнь».
У нас кошка с первого октября спала на батарее. А мама покупала обогреватель за свои. Потому что не хотела мешать.
«2 ноября. Сильно упала в ванной. Лежала на полу минут десять, встать никак не могла, а телефон остался в комнате. Кое-как поднялась, держась за раковину. Мирочке не сказала».
Десять минут на холодном кафеле. Совсем одна. Семьдесят три года. И ведь не сказала мне.
«11 ноября. Мирочка звонила! Говорила долго. Хотят с мужем поехать в Калининград. Я спросила: а можно с вами? Замолчала. Потом: мам, дорога длинная, тебе будет неудобно. Ответила: конечно. Привези магнитик».
И что мне стоило тогда просто сказать «да»? Заднее сиденье, тёплый плед, термос с чаем. Она ведь сидела бы совсем тихо и просто смотрела в тонированное окно.
«24 ноября. Давление 180. Скорая приезжала. Мирочке позвонила соседка, та примчалась через час. Я попросила: побудь ещё. Она сказала: мам, мне завтра на работу, но в субботу привезу бульон».
Бульон-то я действительно привезла. Тёплый куриный бульон в обычной литровой стеклянной банке. Мама сидела на кухне в вязаной кофте, пила его мелкими глотками и слабо улыбалась.
— Очень вкусно, Мирочка, — она осторожно поставила ложку на блюдце. — Совсем как в детстве.
А я его даже не варила. Просто купила готовый суп в кулинарии за углом и перелила в домашнюю банку, чтобы сэкономить время. Мама, наверное, сразу всё поняла по идеальным ресторанным кубикам моркови. Но ничего мне не сказала, чтобы не обидеть.
Последняя запись датировалась тридцатым ноября.
«Мирочка приезжала вчера. Сидела час. Я хотела рассказать про книжку, что записываю, когда она звонит. Не рассказала. Зачем расстраивать. Она хорошая девочка. Просто очень занятая. А моя жизнь вот она: книжка, едкий корвалол и окно, откуда видно автобусную остановку. Иногда подолгу смотрю. Вдруг приедет без звонка».
Мама умерла третьего декабря. Сердце остановилось ночью, во сне. Соседка забеспокоилась утром и вызвала участкового. Мама лежала на боку, засунув худую руку под подушку. Масляный обогреватель тихо гудел, наматывая киловатты, а старые чугунные батареи так и оставались ледяными из-за какой-то аварии в подвале.
***
Я закрыла книжку и достала телефон. Последний звонок маме: двадцать девятое ноября, четыре минуты тринадцать секунд. За четыре минуты можно сварить яйцо. Доехать одну остановку на трамвае. А я уместила в них всё, что хотела сказать матери за целую жизнь.
Теперь я пью из маминой чашки каждое утро. Синяя, с трещиной на ручке. Чай сквозь неё не протекает. Мама всегда говорила: «И выбрасывать жалко, и пить страшно». А я пью. Мне не страшно. Мне невыносимо стыдно.
Книжку я бережно положила в ящик своей тумбочки. Иногда открываю её на последней исписанной странице. И сразу же набираю чей-нибудь номер. Подруги. Тёти. Маминой соседки, которая теперь сама звонит мне раз в неделю так, как мама никогда не решалась.
Мама никогда не просила «позвони чаще». Она просто считала дни. Тихо, в маленькой книжке, ни разу не упрекнув. И это больнее любого крика. Крик можно услышать. А тишину слышишь только тогда, когда становится совсем тихо.
Когда вы последний раз звонили маме не по делу, а просто так?
Если вы любите читать, вот мои другие истории:
Благодарю вас за прочтение и добрые комментарии! Всем хорошего дня!