— Я уже всё рассказала Вадиму! — голос Галины Петровны в трубке был такой, что Наташа непроизвольно отодвинула телефон от уха. — Всё! До последнего слова! Так что жди!
Наташа посмотрела на экран. Восемь сорок утра. Она ещё в халате, с чашкой кофе, которую так и не успела допить.
— Галина Петровна, — сказала она, — я на работу собираюсь.
— На работу она собирается! — свекровь хохотнула, и в этом смехе не было ни грамма веселья. — Собирайся, собирайся! Посмотрим, как ты после работы домой заявишься! Вадим уже знает, какая ты есть на самом деле!
Трубка запищала короткими гудками. Наташа поставила телефон на стол рядом с чашкой. Кофе остыл. За окном шёл мелкий дождь, капли ползли по стеклу кривыми дорожками.
Она допила холодный кофе, оделась и поехала на работу.
Вадим не позвонил ни в десять, ни в двенадцать, ни в обед. Написал только в три, коротко: Приеду поздно. Наташа ответила: Хорошо. И продолжила работать.
Он приехал в половине десятого. Она сидела в зале с ноутбуком, разбирала квартальные отчёты. Услышала, как он возится в прихожей — долго, демонстративно громко снимает куртку, вешает ключи. Потом вошёл. Встал в дверях, засунув руки в карманы.
— Нам нужно поговорить, — сказал он.
— Садись, — ответила Наташа, не отрываясь от экрана.
— Наташ, я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. Садись.
Он сел напротив. Лицо у него было такое — напряжённое, как у человека, который всю дорогу в машине репетировал речь.
— Мама сегодня приезжала ко мне на работу, — начал он.
— Знаю. Она мне утром звонила.
— И что она сказала?
— Что уже тебе всё рассказала. — Наташа закрыла ноутбук. — Что именно она рассказала, Вадим?
Он чуть помолчал.
— Она говорит, что ты в марте переводила деньги. Большую сумму. На счёт, который я не знаю. И что ты это скрывала.
— Сколько?
— Что?
— Сколько, по её словам, я перевела?
— Она сказала — семьсот тысяч.
Наташа кивнула.
— А откуда она это знает?
— Говорит, Лерочка видела у тебя на телефоне. Ты забыла экран закрыть, когда в гостях у нас были на Пасху.
— Понятно. — Наташа встала, прошла к буфету. Открыла нижний ящик, достала папку. Белую, на завязках. Положила на стол перед мужем. — Открой.
— Наташ...
— Вадим. Открой.
Он раскрыл. Внутри — несколько листов, скреплённых скрепкой. Банковская выписка. Договор. Квитанции.
— Семьсот двадцать тысяч, — сказала Наташа. — Не семьсот, а семьсот двадцать. Лерочка, видимо, не всё разглядела. Это первый взнос по ипотеке на квартиру в Сортировке. Однушка, сорок два метра. Вот договор. Вот моё имя. Вот дата — двадцать восьмое марта.
Вадим смотрел в бумаги. Долго.
— Ты купила квартиру.
— Да.
— И не сказала мне.
— Нет.
— Наташа...
— Потому что, — она перебила его спокойно, — за три месяца до этого твоя мать предлагала нам переписать нашу квартиру на Лерочку. Помнишь? Февраль. Она сидела вот на этом же диване и говорила, что Лере нужно жильё, что нам вдвоём много, что мы потом купим ещё. Ты тогда сказал: «Мам, ну это несерьёзно» и перевёл разговор. Я тогда поняла, что разговор ещё будет. И будет серьёзно.
Вадим положил бумаги на стол. Потёр лоб.
— Она не знала?
— Никто не знал. Ты тоже не знал, прости. Я не была уверена, что ты не скажешь ей случайно.
— Это... нечестно по отношению ко мне.
— Возможно, — согласилась Наташа. — Но ипотека оформлена на меня. Ежемесячный платёж — двадцать восемь тысяч. Я плачу из своей зарплаты. Это мои деньги, Вадим. Я не брала из нашего общего. Вот выписки за каждый месяц.
Он смотрел на неё. В глазах было что-то, что трудно было назвать одним словом — растерянность, обида, и где-то под этим — понимание, которое он явно не хотел принимать.
— Что мама тебе ещё говорила? — спросила Наташа.
Он помолчал.
— Что ты его скрываешь. Что, значит, готовишься уйти. Что ты давно уже всё продумала. Что я должен спросить у тебя, куда ты деньги деваешь, потому что иначе я узнаю о разводе последним.
— Ясно. — Наташа забрала папку, убрала обратно в ящик. — Вадим, я никуда не ухожу. Я покупаю жильё, потому что твоя мать три года пытается нас убедить переписать нашу квартиру на Лерочку. Каждый год — новый заход. То Лера замуж выходит. То Лере неудобно снимать. То мы якобы можем взять другую ипотеку. Я сделала так, чтобы в случае чего — было куда идти. Не из-за тебя. Из-за неё.
Вадим открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Три года?
— Три года. Ты каждый раз говоришь «мам, ну это несерьёзно» и думаешь, что вопрос закрыт. Он не закрывается, Вадим. Он переносится.
За окном продолжал идти дождь. В прихожей тихо тикали часы.
— Мне нужно ей позвонить, — сказал он наконец.
— Звони.
Он встал. Вышел в прихожую — видимо, чтобы говорить не при Наташе. Она слышала его голос — сначала ровный, потом напряжённый. Разобрала только обрывки: мама, подожди — я понимаю — нет, не так — мама, дай скажу.
Потом долгое молчание.
Потом он вернулся. Сел. Взял с журнального столика холодную чашку чая, которую она оставила ещё с вечера, сделал глоток и скривился.
— Она едет, — сказал он.
— Сейчас?
— Сейчас.
Наташа посмотрела на часы. Почти десять вечера.
— Что ты ей сказал?
— Что хочу услышать её сам. — Он помолчал. — И что ты показала мне документы.
— И что она?
— Сказала, что ты их подделала.
Наташа помолчала секунду. Потом коротко выдохнула через нос.
— Хорошо, — сказала она.
Галина Петровна приехала через двадцать пять минут. Позвонила в домофон, не поздоровавшись, — просто гудок, и всё. Вошла в прихожую в плаще с мокрыми плечами, с большой хозяйственной сумкой, будто ехала не объясняться, а на рынок. Сумку поставила прямо посреди коридора. Сапоги не сняла.
— Вадим, — сказала она, не глядя на Наташу, — ты один?
— Я не один, мам. Мы оба здесь.
— Вижу, — свекровь наконец посмотрела на невестку, и взгляд у неё был такой, каким смотрят на таракана, которого обнаружили в шкафу. — Ну что, Наташа? Попалась?
— Проходите, Галина Петровна, — сказала та. — В зал.
— Я и так скажу, — отрезала свекровь, не двигаясь с места. — Мне долго не надо. Вадим, ты посмотрел её бумажки? Это всё липа. Она хочет тебя бросить. Давно хочет. Я ещё год назад говорила — что-то она мутит. А теперь квартиру оформила втихаря и ждёт момента. Наглая! Бессовестная! Восемь лет с тобой прожила — и вот тебе!
— Мам, — Вадим нахмурился, — я звонил в банк сегодня, пока ехал домой. Договор настоящий.
Галина Петровна поперхнулась.
— Что?
— Я назвал номер договора. Менеджер подтвердил. Всё оформлено в марте, на Наталью, ипотека действующая.
— Ты... — свекровь начала наливаться цветом, — ты проверял?! Вместо того чтобы поверить матери, ты проверял?!
— Я хотел разобраться.
— Разобраться! — она шагнула в зал, сумка осталась в прихожей. — Она тебя отравила! Совсем! Я родная мать, я тебе жизнь дала, а ты — банк звонить! Да что этот банк знает?! Они её сообщники?!
— Галина Петровна, — Наташа подошла к буфету, открыла ящик, — я хочу вам кое-что показать.
— Мне твои бумажки не нужны!
— Это не бумажки. — Наташа достала телефон, положила на стол экраном вверх. — Это запись. Февральский разговор. Вы, я, Лерочка. Вы тогда предлагали переписать квартиру. Я на всякий случай включила запись, когда поняла, куда разговор идёт.
В зале стало тихо. Галина Петровна смотрела на телефон, как на живую змею.
— Нажать? — предложила Наташа.
— Не надо, — тихо сказал Вадим.
— Надо, — возразила Наташа. — Пусть слышит.
Она нажала. Из динамика пошёл голос — сначала неразборчивый шум, потом чётко, ровно: — Наташенька, ну ты пойми, Лере же нужно. Вам вдвоём зачем три комнаты? Вы ещё молодые, возьмёте ипотеку на другую — и нормально. А эта квартира пусть Лере идёт. Мы же семья — пауза — — Галина Петровна, эта квартира куплена нами в браке — — Ну и что? Семья же делится!
Наташа нажала «стоп».
— Это февраль этого года, — сказала она. — Есть ещё запись из октября прошлого. Там вы говорите Вадиму, что я якобы изменяю. Тогда тоже ничем не закончилось, помните? Он не поверил, вы обиделись, уехали. Это тоже записано. Хотите послушать?
Галина Петровна стояла посреди зала. Она уже не была красной — она была бледной. Руки у неё, сложенные на животе, слегка подрагивали.
— Ты... — начала она.
— Галина Петровна, — Наташа убрала телефон, — я вас не записывала, чтобы с вами воевать. Я записывала, потому что каждый раз, когда вы что-то говорили Вадиму, он смотрел на меня так, будто не знал, кому верить. Это нечестно — разговаривать с человеком, когда ему в уши льют одно, а его глаза видят другое. Я сделала так, чтобы можно было проверить. Вот и проверили.
— Нахалка, — выдохнула свекровь, но в голосе уже не было прежней силы. — Нахалка бессовестная. Записывала! В собственном доме!
— В нашем доме, — поправила Наташа. — Нашем с Вадимом.
— Вадим! — Галина Петровна резко повернулась к сыну. — Ты слышишь её?! Ты слышишь, как она разговаривает с твоей матерью?! Ты вообще мужик или нет?! Скажи ей! Она тебя по рукам и ногам связала, а ты стоишь и молчишь!
— Мам, — он сказал это устало, без злости, — ты приходила к Лере на работу прошлым летом и говорила, что Наташа гуляет. Это правда?
Галина Петровна открыла рот.
— Мам. Это правда?
— Я... я думала... Лерочка должна знать, что...
— Лерочка, — перебил Вадим, — потом рассказала мне. Я промолчал, потому что не хотел скандала. Но я не забыл. Ты тогда придумала это?
— Я не придумала! — она всплеснула руками. — Мне сказали! Соседка видела!
— Соседка, — повторил он. — Какая соседка? Тётя Нина с третьего этажа, которая видит, что хочет? Мам. Послушай меня. Ты восемь лет пытаешься нас развести. Каждый год — новый повод. То Наташа жадная, то гуляет, то деньги прячет, то не уважает. А я стою посередине и не знаю, куда смотреть. Мне это надоело.
Тишина стала плотной, почти осязаемой.
— Ты выбираешь её, — тихо сказала Галина Петровна. Не крикнула — произнесла. И это прозвучало страшнее любого крика.
— Я выбираю нас, — ответил он. — Меня и Наташу. Мы с ней восемь лет. Я хочу ещё восемь. И ещё. А ты каждый раз это ломаешь.
— Хорошо, — свекровь кивнула. Подобрала с дивана сумку — оказывается, она всё-таки успела пройти в зал и поставить её на диван. — Хорошо, Вадим. Ты сделал выбор. Ты взрослый мальчик, ты решил. Я запомню.
— Мам...
— Нет. — Она подняла руку. — Не надо. Я пойду. Вы тут сами.
Она прошла в прихожую. Никто не остановил её. Были слышны шаги, потом щелчок замка, потом дверь — не хлопнула, а закрылась тихо, почти осторожно, что было как-то хуже, чем если бы хлопнула.
Вадим стоял и смотрел в окно. Наташа стояла у буфета.
— Она позвонит завтра, — сказал он наконец.
— Скорее всего, — согласилась Наташа.
— И послезавтра тоже.
— Да.
Он обернулся.
— Ты правда всё это время записывала?
— Не всё время. Только когда чувствовала, что разговор идёт туда.
— И квартиру — для себя?
— Для нас. На случай, если когда-нибудь ей всё же удастся. — Наташа помолчала. — Мне не хотелось оказаться на улице без ничего после восьми лет.
Он кивнул. Подошёл к столу, взял телефон, полистал что-то. Отложил.
— Сделай чай, — сказал он. — Нормальный. А то у меня в голове каша.
Наташа пошла на кухню. Налила воду в чайник, поставила. Достала чашки — обе одинаковые, белые, купленные в первый же год. За окном всё так же шёл дождь. Чайник тихо загудел.
Телефон на столе в зале молчал. Галина Петровна пока не звонила. Но Наташа знала — это пока.
Папка лежала в ящике буфета. Белая, на завязках, с документами, записями и квитанциями. Туда же, рядом, она положила телефон с записями.
Чайник щёлкнул. Наташа разлила кипяток.
А вы бы скрыли от мужа такую покупку? Или Наташа была права, что страховалась заранее? Напишите в комментариях — кто, по-вашему, здесь виноват больше всех.
Подписывайтесь, чтобы видеть лучшие истории канала и поддержать автора❤️
Читайте также: