Трофим позвонил мне в среду и радостно заявил, что в субботу приведёт девушку. Познакомить, наконец-то.
Я, конечно, обрадовалась. Двадцать восемь лет парню-то, а всё «мам, пока рано, не торопи». И вот свершилось.
С утра купила фермерскую курицу в «Магните», замариновала в густом кефире с чесноком и засунула в духовку. Тщательно отгладила белую скатерть с бабушкиной вышивкой.
Трофим пришёл ровно в шесть. За ним робко шагнула девушка: невысокая, тёмные волосы собраны в строгий хвост, в руках она держала пакет с тортом.
— Мам, знакомься, это Эвелина, — сын улыбался так счастливо, что у меня аж сердце дёрнулось от нежности.
— Здравствуйте. — Девушка протянула картонную коробку. — Трофим по секрету сказал, что вы очень любите «Прагу».
Я машинально взяла перевязанную лентой коробку, открыла было рот для дежурного приветствия, и тут же осеклась.
Глаза. Зелёные, чуть раскосые, с характерным тёмным ободком по краю радужки. Я ведь слишком хорошо знала эти глаза. Тридцать долгих лет их помнила.
— Твоя мама случайно не Венера? — мой голос вдруг стал чужим и хриплым.
Эвелина медленно кивнула. Спокойно так, без всякого вызова.
— Венера Рашидовна Касимова, всё верно.
Картонная коробка с тортом вдруг показалась свинцовой. Я молча поставила её на обувную тумбочку.
— Трофим. А ну-ка быстро на кухню.
***
— Ты знал? — я плотно прикрыла за нами дверь.
— Конечно же знал, мам.
— И всё равно-таки привёл её в мой дом?
Сын тяжело опустился на табуретку с подклеенной ножкой. Нервно потёр переносицу.
— Мам, ну Эвелине уже двадцать пять. Вашей ссоре вообще тридцать лет. Она родилась, когда вы давным-давно не разговаривали!
— Это не просто ссора, Трофим.
Я поставила чайник на плиту. Руки тряслись, спрятала их за спиной.
Живёшь вот так тридцать лет, стираешь из памяти прошлое, вроде бы всё затёрлось. А потом видишь эти зелёные глаза в собственной прихожей, и внутри поднимается такая глухая ярость, что хоть босиком из квартиры беги.
— Венера-то забрала у меня всё, — выплюнула я. — Любимую работу, друзей и мужчину, за которого я собиралась замуж.
— Папу?
— Ещё до папы. Мне было двадцать три, первая нормальная работа после института. Венера сидела за соседним столом в бухгалтерии. Мы полгода дружили, я ей всё-всё про Колю рассказывала. А потом я слегла с тяжелой ангиной на две недели. Вернулась, а Коля с твоей ненаглядной Венерой уже вместе. Она, видите ли, показала ему мою личную переписку, заботливо вырвав фразы из контекста. На работе пустила грязный слух, что я не болела, а просто запила. Меня и уволили-таки через месяц.
Электрический чайник щёлкнул и отключился. Я плеснула крутой кипяток в пустую кружку без заварки, обхватив обжигающую керамику ледяными пальцами.
— И знаешь почему? Потому что Венера каждому в уши влила свою лживую версию. И ей почему-то поверили, а мне нет.
— Мам, это было тридцать лет назад, — очень тихо произнёс Трофим.
— А болит-то всё как вчера.
***
Я с силой сжала край столешницы. Гладишь, значит, белую скатерть, натираешь фермерскую курицу специями, ждёшь чуда. А потом оказывается, что невеста сына — точная копия той самой дряни, которая с улыбочкой сломала тебе жизнь в двадцать три года.
— Мам, ну Эвелина же не виновата в том, что когда-то натворила её мать, — попытался достучаться сын.
— Да я головой-то это знаю! Но смотрю на неё и отчётливо вижу Венеру. Те же лисьи глаза, тот же надменный поворот головы.
— А я вижу человека, с которым хочу провести жизнь. Мы год уже вместе, мам. — Трофим поднялся и подошёл вплотную. — Я ведь не прошу тебя дружить с Венерой. Я просто прошу дать один шанс моей Эвелине.
Я бросила кухонное полотенце и решительно вышла обратно в коридор. Эвелина всё так же сидела на пуфике у вешалки, сжимая ремешок сумочки. Коробка с тортом сиротливо стояла на тумбочке нетронутой.
— Вы знаете про маму? — тихо спросила она, поднимая взгляд.
— Знаю.
— Трофим рассказал мне по дороге. Этого достаточно.
И что прикажете делать, когда чужая девочка смотрит на тебя без вины, без привычной материнской хитрости, а ты упрямо видишь в её лице свой главный кошмар молодости?
— Мама-то даже не знает, что я сегодня здесь, — добавила Эвелина. — Она и про Трофима вообще не в курсе.
Я молчала, разглядывая её сцепленные пальцы. И тут из приоткрытой духовки предательски потянуло едким горелым чесноком.
— Курица горит! — крикнул Трофим, выскакивая из кухни.
Я рванула к плите, схватила цветастую прихватку. Когда я выпрямилась с тяжелым раскалённым противнем в руках, Эвелина уже стояла в дверях кухни, неловко переминаясь с ноги на ногу.
— Мне тяжело сейчас, Эвелина, — выдохнула я сквозь запах гари.
— Я понимаю.
— Нет. Не можешь ты понять, каково это — когда тебя предают с такой легкостью, что потом тридцать лет физически не можешь никому довериться.
Эвелина нервно одёрнула края пушистого свитера.
— Знаете... Мама ведь так поступала и со мной. Тайно читала мой личный дневник, а потом со смехом пересказывала всё родственникам за столом. Звонила моим школьным подругам и говорила гадости от моего имени, чтобы поссорить. В семнадцать лет я просто сбежала жить к бабушке, лишь бы не видеть её. — Девушка замолчала, а потом тихо добавила: — Можно я вам с ужином помогу?
***
Стол мы накрывали втроём, в вязкой тишине. Эвелина нарезала бородинский хлеб тонкими ровными ломтиками. Достала торт: внутри оказалась вовсе не «Прага», а классическое «Птичье молоко» — видимо, в кондитерской она так перенервничала, что перепутала коробки. Трофим суетливо разлил яблочный сок по стаканам.
Всё та же накрахмаленная скатерть с бабушкиной вышивкой, истекающая соком курица с подгоревшими боками. И девушка напротив, которая панически боялась поднять на меня глаза.
— Эвелина, а работаешь-то где? — сухо спросила я, ковыряя вилкой гарнир.
Робкий выдох, еле заметный, но в повисшей тишине я его отчётливо услышала.
— В ветеринарной клинике на Бауманской. Хирург.
Она аккуратно взяла вилку и вежливо подождала, пока я, как хозяйка, начну есть первой. Мелочь, но я это сразу отметила.
— Грета Павловна, я ведь не прошу забыть то, что мама с вами сделала, — вдруг твердо произнесла гостья. — Но она, к сожалению, делала подлости и с другими людьми. И со мной тоже. Мы с ней давно не общаемся и уж точно не команда.
Курица вдруг показалась пересоленной. Или это просто у меня во рту стало солоно, потому что внезапно защипало глаза. Я быстро-быстро моргнула, уставившись в узор на тарелке.
Самым трудным оказалось вовсе не прощение. Простить-то со временем можно. Гораздо труднее перестать маниакально бояться удара в спину. Я тридцать лет панически боялась подпустить кого-то близко. А тут родной сын умоляет впустить в семью дочь того самого человека-разрушителя, и эта самая дочь спасает больных кошек и так аккуратно режет хлеб.
— Ладно уж. Доставай своё «Птичье молоко», хирург, — я шумно выдохнула.
Эвелина улыбнулась самым уголком губ, очень осторожно, как забитый человек, который с детства привык, что любую радость могут в любой момент грубо отобрать.
Трофим под столом незаметно сжал мою руку. Ладонь у него была горячая-горячая, совсем как в глубоком детстве, когда он до одури цеплялся за мои пальцы в поликлинике перед страшной прививкой.
Я разрезала нежное суфле тяжелым бабушкиным ножом. И положила первый дрожащий кусок на блюдце Эвелине.
— Спасибо вам, — прошептала она.
И нет, внутри себя я ничего не простила. Ни подлой Венере, ни этим украденным тридцати годам паранойи. Но эта конкретная девочка с зелёными глазами была абсолютно ни в чём не виновата.
Когда они поздно вечером уходили в обнимку, Эвелина на секунду задержалась в прихожей.
— Грета Павловна, а можно... можно я к вам ещё приду?
Я внимательно посмотрела на неё. На те самые зелёные раскосые глаза, которые сейчас смотрели на меня без всякого подвоха. На усталые руки ветеринара с коротко остриженными ногтями без лака. На напряженного Трофима за её спиной, до хруста стиснувшего зубы в ожидании моего ответа.
— Приходи в следующую субботу. Я пироги-то испеку. С капустой, Трофим их с детства обожает.
Щёлкнул замок, и дверь закрылась. На обувной тумбочке осталась лежать пустая перевязанная лентой коробка от торта. В притихшей квартире пахло подгоревшим кефирным маринадом и чьим-то чужим сладковатым парфюмом.
Тридцать долгих лет ядовитой ненависти. И одна тихая девочка с тортом, которая оказалась совершенно ни при чём.
Я вернулась на кухню и бережно сложила фамильную скатерть. До следующей субботы.
А вы бы смогли принять такого гостя? Или при одном только виде ненавистных глаз на чужом лице не смогли бы себя пересилить?
Вам также может понравиться:
Спасибо, что дочитали! Буду рада вашим комментариям. Хорошего дня!