Звонок раздался в шесть вечера. Агата открыла, думала, что курьер с шарами. На пороге стояла женщина лет тридцати восьми, в бежевом пальто, с круглой коробкой в руках. Коробка перевязана лентой, сверху бант. Женщина улыбнулась и сказала:
– Привет. Я Виолетта. Прохору сорок, я помню.
Агата стояла в фартуке, руки в муке, раскатывала тесто на пирог. За спиной из колонки играл плейлист, который она собирала две недели. В гостиной на столе двенадцать тарелок, салфетки в кольцах, свечи. Всё по плану. Кроме этой женщины на пороге.
– Я бывшая жена, – добавила Виолетта, когда пауза затянулась. – Мы не знакомы? Прохор не показывал фото?
Показывал. Одно, случайно, когда листал старые снимки на телефоне. Агата тогда запомнила тёмные волосы и родинку на шее. Сейчас волосы короче, родинка на месте, а вот улыбки нет.
– Проходите, – сказала Агата и сама не поняла, почему.
***
Виолетта прошла в кухню и поставила коробку на стол. Когда развязала ленту, Агата увидела медовик, домашний, видно по коржам: неровные, с тёмными краями, крем между слоями выступает.
– Прохор любит медовик. С четырнадцати лет, когда его бабка научила. Рецепт тот же: мёд гречишный, масло, сметана двадцать процентов, не больше. Больше, и расплывётся.
Агата знала, что Прохор любит медовик. Она делала ему на прошлый день рождения, по рецепту из интернета, на сметане тридцать процентов. Он съел, сказал «вкусно», но второй кусок не взял. Теперь понятно почему.
– Прохор на работе, – сказала Агата. – Будет к семи.
– Я подожду. Если можно.
Агата вытерла руки о фартук. Мука осталась на ткани белыми полосами, как будто кто-то провёл пальцами. Сказать «нельзя» было правильно. Сказать «можно» было вежливо. Она выбрала вежливо и потом будет жалеть.
– Чай?
– Зелёный, если есть. Без сахара.
Прохор тоже пьёт зелёный без сахара. Совпадение, от которого Агате стало неуютно, будто зашла в чужой дом и увидела свои тапочки. Поставила чайник. Достала две чашки, поставила гостье синюю, себе взяла белую. Мелочь, но в такие минуты держишься за мелочи.
***
Виолетта сидела за столом, не трогая чашку, и смотрела на гостиную: на свечи, на расставленные тарелки, на колонку, из которой играл плейлист.
– Красиво. Я так не умела. У меня праздники всегда комом. На тридцатипятилетие заказала суши, половину привезли холодными, Прохор весь вечер шутил, что это его лучший день рождения. Потому что хуже уже некуда.
Агата не улыбнулась. Виолетта замолчала, отпила чай.
– Я не за Прохором пришла, – сказала тихо. – Я Артемию обещала. Он попросил: «Мам, отвези торт папе. Бабушкин медовик. Он три года без него».
Артемий. Прохоров сын от первого брака. Пятнадцать лет, длинный, худой, с отцовскими скулами. Агата видела его четыре раза за два года: каждый второй выходной, когда Прохор забирал его на пару часов. Мальчик здоровался, садился на диван, утыкался в телефон и ждал, пока отец соберётся. Агата пыталась поговорить: «как в школе?», «что читаешь?». Артемий отвечал: «нормально» и «ничего». Два слова за два года.
– Бабушкин? – переспросила Агата.
– Мама Прохора. Её рецепт. Она умерла в позапрошлом году, вы же знаете. Артемий научился печь у неё, ещё при жизни. Каждый год на Прохоров день рождения пёк сам, ну как сам, я помогала с духовкой, он боится, что пережарит. В этом году испёк один. Коржи кривые, крем не везде, но рецепт бабушкин, правильный.
Агата посмотрела на торт. Коржи кривые, теперь видно. Один выше, другой тоньше. Крем выступает слева больше, чем справа. Не ресторанный, не из кондитерской. Мальчик пёк три часа и попросил маму отвезти, потому что сам не мог. Потому что прийти на день рождения отца, куда не зван, в пятнадцать лет – это как шагнуть с крыши и не знать, есть ли внизу что-то мягкое.
– Почему он сам не приехал?
Виолетта поставила чашку и провела пальцем по краю, собираясь с мыслями.
– Боится. Что лишний. Что мешает вашей... новой жизни. Он мне это не говорит, но я мать, слышу по тому, как молчит. Раньше после выходных с Прохором рассказывал, жестикулировал, показывал фотки. Теперь приходит, снимает кроссовки и ложится лицом к стене. Я спрашиваю: «Как папа?» Он говорит: «Нормально». То же «нормально», которое у подростков означает всё, кроме нормально.
***
Прохор приехал без десяти семь. Увидел Виолетту на кухне и замер в дверях. Лицо стало таким, как бывает, когда человек одновременно хочет спросить «что ты тут делаешь» и «как ты», но не произносит ни того, ни другого.
– Это от Артемия, – сказала Виолетта, кивнув на торт. – Бабушкин медовик. Он сам пёк.
Прохор подошёл к столу. Открыл коробку, которую Агата уже закрыла. Смотрел на кривые коржи, на крем, который вылез с одного бока. Агата заметила: руки у него подрагивали. За два года она видела его растерянным дважды: когда позвонили из больницы насчёт матери и сейчас. Потрогал край ножом, не разрезал, просто потрогал.
– Корицу не забыл? – спросил хрипло.
– Нет. Я проверила.
– Мама всегда добавляла на кончике ножа. Говорила: кто распробует, тот свой.
Виолетта встала.
– Мне пора. Гости скоро. Поздравляю, Прохор.
– Останься. Поешь хоть.
– Нет. Это ваш вечер. Я привезла что просили.
Она надела пальто в коридоре, и Агата вышла за ней. Виолетта обулась, повернулась у двери.
– Пригласите Артемия. Не на два часа по субботам. По-настоящему. За стол, с тарелкой, с салфеткой в кольце. Ему пятнадцать. Он скоро перестанет просить.
Дверь закрылась. В подъезде зацокали каблуки, потом стихли. Агата стояла в коридоре и смотрела на двенадцать тарелок в гостиной. Двенадцать – для друзей, коллег, Прохорова брата с женой. Ни одной для мальчика, который три часа выпекал кривые коржи и боялся приехать сам. Она вернулась на кухню, посмотрела на своё тесто, раскатанное, подсохшее с краёв, пока она пила чай с бывшей женой мужа. Накрыла полотенцем и стала резать салат.
***
Гости пришли к половине восьмого. Ели салат, горячее, поднимали рюмки. Кто-то крикнул «горько», хотя юбилей, не свадьба. Прохор улыбался, чокался, рассказывал историю про то, как в двадцать пять чуть не уехал в Калининград работать на верфь. Все смеялись. Агата смеялась тоже, подливала гостям, уносила тарелки, приносила чистые. И всё это время думала про корицу на кончике ножа и про мальчика, который сидит один в своей комнате и ждёт: напишут или нет.
В одиннадцать гости разошлись. Агата мыла тарелки. Прохор сидел за столом, перед ним стоял медовик, нетронутый.
– Ты не разрезал.
– Хочу с Артемием. Вместе. Чтобы он видел, что его ждали.
Агата закрыла кран. Вода перестала шуметь, и стало тихо.
– Позвони ему. Пусть приедет завтра. К обеду. Я сделаю плов.
– Артемий не ест плов.
– Что ест?
Прохор посмотрел на неё. Так смотрят, когда не верят, что вопрос серьёзный.
– Макароны с сосисками. Ещё котлеты, если не пережаренные. И блины. С бабушкиных пор, только тонкие, с дырочками.
– Блины я умею.
Прохор набрал номер, и после трёх гудков ответили.
– Тёмыч, привет. Спасибо за торт. Бабушкин рецепт, я узнал. Слушай, завтра к обеду приедешь? Агата блинов напечёт.
Тишина в трубке. Потом голос, глуховатый, подростковый:
– А можно?
– Можно. Тарелка твоя.
Агата вытерла руки. Завтра утром она достанет тринадцатую тарелку из верхнего шкафа, того, до которого без табуретки не дотянуться. Протрёт от пыли. Поставит между Прохоровой и своей.
На кухне стоял медовик с кривыми коржами, и корица на кончике ножа, Артемий не забыл. Кто распробует, тот свой. Агата отрезала тонкий кусок, положила на блюдце. Откусила. Медовик был хороший. Настоящий. Бабушкин. С корицей.
Если вы любите читать, вот мои другие истории:
и еще:
Благодарю вас за прочтение и добрые комментарии! Всем хорошего дня!