Дана сняла сувенирный магнит с Анталией и вчиталась в лист. Текст был аккуратно распечатан на офисном принтере, с таблицей: «Дана» и «Клим». Ванная, кухня, стиральная машина. У каждого пункта стояло время с точностью до минуты.
— Ты это серьёзно сейчас? — она повернулась к нему, но Клим уже намыливал свою кружку губкой и даже не обернулся.
— Ещё бы. Так будет проще, чтобы нам лишний раз не пересекаться.
Они развелись в дождливом октябре. Тихо так, без скандала и битья посуды. Судья тогда даже удивилась: ни взаимных обвинений, ни слёз. Просто двое выгоревших людей, которым окончательно надоело терпеть друг друга.
А вот дальше начался настоящий коммунальный цирк.
Квартира-то двухкомнатная, ипотека оформлена на двоих, а до полного погашения оставалось четыре года и долгих семь месяцев. Продать с обременением сложно, да и снимать отдельное жильё банально не на что: Клим закрывал банковский платёж, а Дана тянула коммуналку и секции шестилетней Юнны. Дочка, конечно, свято считала, что мама с папой скоро помирятся. Дети в этом возрасте всегда верят в сказки.
Клим переехал в маленькую комнату. Шкаф-купе в коридоре поделили строго по полкам, а скрученный фиолетовый коврик для йоги лежал на границе как демилитаризованная зона. Никто из них не хотел его убирать из принципа.
Первую неделю общались исключительно молча. Юнна ходила между комнатами как переводчик-дипломат: «Мам, папа спрашивает про чистую кастрюлю». «Пап, мама говорит, она всё ещё на плите».
Самым тяжёлым в вынужденной жизни с бывшим оказалась вовсе не тесная кухня, а запах.
Клим пах точно так же, как и три года назад: тем самым мятным гелем для душа по акции из «Магнита». Дана заходила в ванную после его утреннего душа, вдыхала этот влажный пар и на какую-то жалкую долю секунды забывала, что они теперь чужие люди. А потом вспоминала реальность и страшно злилась на саму себя.
***
Идиотское расписание продержалось ровно одиннадцать дней.
На двенадцатый Юнна слегла: тридцать восемь и пять, жуткие сопли, лающий кашель. К вечеру у Даны тоже запершило горло, так что они обе лежали под одним шерстяным одеялом с мокрыми носами.
Клим поздно пришёл с работы и осторожно заглянул в спальню. Юнна тяжело дышала во сне, прижавшись к горячей матери. Дана же просто промолчала. Просить бывшего мужа о помощи она бы не стала, даже если бы в квартире полыхнул пожар.
Мужчина развернулся и ушёл на кухню. А через полчаса вернулся с тем самым старым пластиковым подносом в ромашку. На нём дымились две огромные чашки чёрного чая, стояла пиала с гречишным мёдом и блюдце с криво нарезанным лимоном.
— Это не потому, что я вдруг стал добрым, — он поставил поднос на тумбочку. — Если Юнна быстро не поправится, мне придётся брать больничный сидеть с ней. А у меня годовой отчёт горит, сама знаешь.
Юнна открыла один глаз:
— Пап, а сахару положил?
— Только мёд есть. Сахар-то кончился ещё во вторник.
— Ладно.
Дана сделала осторожный глоток. Чай был обжигающе горячим и терпким. Клим всегда заваривал его в правильных пропорциях, а она за три года брака так этому и не научилась.
***
Через три дня простуда отступила. Печатное расписание вернулось на холодильник, но уже с шариковой поправкой на полях: «Больные не в счёт». Дана тогда презрительно фыркнула, но турецкий магнит всё-таки прилепила обратно.
В шесть утра он почему-то мыл её чугунную сковородку, старательно оттирая нагар с той стороны, где она всегда забывала пройтись губкой. По идеально чистой ручке Дана сразу понимала, что он уже хозяйничал на кухне, и внутренне закипала: она категорически не хотела быть ему благодарной. А Клим бесился из-за того, что она каждое утро машинально варила кофе на двоих и упрямо оставляла его дымящуюся чашку на столе. Три года варила две порции, вот руки сами и делали. Он сверлил взглядом этот чёрный напиток и никак не мог понять: это просто инерция или что-то другое? Сам не спрашивал. Дана же ничего не объясняла.
***
В промозглом ноябре в ванной сломался кран. Ледяная вода ритмично и мерзко капала всю ночь. Дана со вздохом подставила под струю эмалированную кастрюлю и легла обратно под одеяло.
Утром Клим молча перекрыл вентиль, разобрал смеситель, сходил в ближайший «Леруа» и купил резиновую прокладку за сорок рублей. Пытка каплями прекратилась.
— Спасибо, — тихо бросила Дана, проходя мимо.
Мужчина уставился на неё так, будто бывшая жена внезапно заговорила на суахили. За два долгих месяца это было её первое человеческое «спасибо».
— Да не за что, в общем-то.
Дверь в его комнату не закрылась до конца. В образовавшуюся щель Дана наблюдала: Клим грузно опустился на край дивана, стянул очки и устало потёр переносицу. Раньше в браке он всегда так делал, когда банально не мог подобрать нужные слова. Женщина бесшумно прошла по коридору и плотно прикрыла за ним дверь.
***
А в декабре Юнна принесла из садика свежий рисунок. Стандартный кирпичный домик, кривое зелёное дерево и три фигуры: большая с косичкой, большая в квадратных очках, а маленькая посередине крепко держит обоих за руки.
— Это наша семья, мам. Только тут мы больше не ругаемся, — пояснила дочь.
Дана сглотнула подступивший ком и повесила альбомный лист прямо рядом с тем самым расписанием. Вечером Клим долго стоял перед холодильником, потом налил себе стакан холодной воды и молча ушёл в свою комнату.
Глубокой ночью на кухне всё ещё горел тусклый свет. Клим сидел за столешницей и что-то старательно вписывал в свой дурацкий график. Прямо между ними стояла керамическая солонка в виде совы с отколотым ухом — Юнна часто таскала её вместо игрушки.
— Чего не спишь-то? — Дана зябко поёжилась в халате.
— Меняю наш график. С января я договорился приходить с работы на час раньше, смогу забирать Юнну из сада.
— Я и сама справляюсь, два месяца же как-то забирала.
— Знаю. Но мне банально по дороге.
Она тяжело опустилась на табуретку напротив.
— Слушай, зачем ты упорно моешь мою сковородку по утрам?
Он замолчал. Нервно покрутил в пальцах синюю шариковую ручку, раздражающе щёлкнул колпачком. А затем всё-таки положил её на клеёнку:
— Да потому что ты упрямо варишь мне кофе.
Дана открыла рот, чтобы возмутиться, но тут же закрыла. Простую бытовую правду оказалось слишком трудно опровергнуть.
— Мы вообще-то развелись, Клим, — напомнила она очевидное.
— Я в курсе. Я же там был и бумажки подписывал.
Электронные часы на микроволновке показывали без четверти час.
— Я не хочу возвращаться обратно. В те скандалы, что у нас были, — выдохнула женщина.
— Поверь, я тоже. Нам там обоим было тошно.
— Вот именно.
— Но кофе ты варишь отличный.
Она вдруг тихонько прыснула со смеху, прикрыв рот ладонью, чтобы случайно не разбудить Юнну. Клим кривовато улыбнулся одной стороной рта, как умел только он. Дана поймала себя на странной мысли: за три последних года брака она ни разу не видела этой лёгкой улыбки. Или, может, просто перестала её замечать за бытовухой?
И вот скажите мне, разве это не парадокс? Живёшь с человеком годами, ешь из одной кастрюли, спишь под одним одеялом и в упор его не видишь. А стоит только официально развестись, поделить совместную кухню по минутам, как вдруг начинаешь замечать, что он заботливо оттирает твою сковородку даже с обратной стороны.
***
Печатное расписание провисело на дверце ровно до середины февраля. А потом Юнна просто сорвала его и торжественно повесила второй рисунок: на нём были те же трое, но теперь маленькая девочка сидела на плечах у большого мужчины в очках, а женщина с косичкой весело махала им снизу.
— Мам, ну так же красивее, правда?
— Гораздо красивее, солнышко.
В тот же вечер Клим ввалился в прихожую с набитым пакетом из «Пятёрочки». Внутри лежали рафинад, два пакета молока, пачка печенья «Юбилейное», а на самом дне Дана нашла сувенирный магнит с надписью: «Любые правила можно нарушить». Она молча прилепила его прямо поверх дочкиного рисунка.
Нет, они не бросились в объятия друг друга и не сошлись обратно по щелчку пальцев. Клим по-прежнему ночевал в своей маленькой комнате, Дана с Юнной — в большой, а скрученный фиолетовый коврик для йоги так и пылился на верхней полке шкафа.
Но каждое утро на кухонном столе стабильно дымились две большие чашки свежего кофе. Сковородка блестела чистотой с обеих сторон. А Юнна уже старательно раскрашивала свой третий рисунок, где их нарисованный кирпичный домик стал чуть просторнее, а старое дерево у забора наконец-то покрылось пышными розовыми цветами.
Может, эти оставшиеся четыре года и семь месяцев общей ипотеки — вовсе не изощрённое судебное наказание? Может, это тот самый редкий второй шанс, который маскируется под идиотское расписание на холодильнике.
Или под чашку горячего кофе, которую ты даже не просила заваривать.
Смогли бы находиться с бывшим в одной квартире? Или лучше влезть в долги, но жить отдельно?
Ещё мои рассказы:
Рада, что вы дочитали! Пишите в комментариях. Хорошего дня!